мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Красивые рассказики


Гончие Псы
- Паш, слышь, что ли, Паш? Вроде ходит кто под окнами-то, а?
- Да спи ты. Нужна ты кому - ходить у тебя под окнами...
- Нужна - не нужна, а вроде есть там кто-то. Выглянул бы - мало ли.
- Отстанешь ты или нет?! Был бы кто - Серый давно бы залаял. Всё тебе чёрте что чудится. Спи, давай.
- Не кричи. Серёжку разбудишь. А Серый твой - пень глухой. Крепче тебя ночами спит. Сторож называется...
Если бы пёс по кличке Серый мог усмехаться - усмехнулся бы. Но усмехаться пёс не умел. Он просто вздохнул. Вот ведь вздорная баба: пень глухой. И ничего он не глухой. Даже наоборот - только слух у него и остался острым. Зрение подводить стало, да и сила былая куда-то утекла. Всё больше лежать хочется и не шевелиться. С чего бы?
А под окнами нет никого. Так, капли с крыши после вечернего дождя по земле да листьям постукивают. Ну, не облаивать же их?
Пёс опять вздохнул. Свернувшись калачиком в тесноватой будке, положив голову на обрез входа в неё, он дремотно оглядывал ночное небо. Сколько лет зимы сменяются вёснами, вёсны - днями летними душными, потом осень приходит - всё меняется, только ночное небо над головой остаётся неизменным. Днями-то Серому некогда в небо пялиться - забот по двору хватает, а вот ночью... Ночью можно и поднять взгляд от земли.
Интересно всё же, хозяин как-то сказал, что и на небе собаки есть. Далеко, правда, очень - в созвездии Гончих Псов. Сказал, да и забыл. А Серому запомнилось. Вот и смотрит он ночами в небо, пытаясь тех псов углядеть. Да видно и впрямь они далеко - сколько лет Серый смотрит в звёздное небо, а так ни одного пса и не увидел. А как бы интересно было бы повстречаться! На этот случай у Серого и сахарная косточка в углу будки прикопана. Для гостей.
Неожиданно для себя он поднял голову к небу и пару раз обиженно гавкнул. Где вы, собратья небесные?
Женский голос:
- Паш, Паша! Да проснись же ты! Серый лает. Говорю же тебе, кто-то бродит у дома. Выдь, поглянь.
Мужской голос:
- Господи, что ж тебе, дуре старой, не спится-то?!
Заскрипели рассохшиеся половицы, на веранде вспыхнул свет. Над высоким крытым крыльцом отворилась входная дверь. В её проёме показалось грузное тело хозяина.
Позёвывая и почёсывая сквозь синюю просторную майку свой большой живот, отыскал взглядом пса.
- Ну, чего ты, Серый, воздух сотрясаешь?
Пёс вылез из будки. Виновато повиливая опущенным хвостом, таща за собою ржавую цепь, подошёл к крыльцу.
- Не спится? Вот и моей старухе тоже. Всё ей черте что чудится. Эх-хе-хе.
Покряхтывая, хозяин присел на верхнюю, не залитую вечерним дождём ступеньку крыльца.
- Ну, что, псина, покурим? Да вдвоём на луну и повоем. Вон её как распёрло-то. На полнеба вывесилась.
Пёс прилёг у ног хозяина. Тот потрепал его за ушами и раскурил сигарету. По свежему, прозрачному после дождя воздуху потянуло дымком.
Серый отвернул голову в сторону от хозяина. Что за глупая привычка у людей дым глотать да из себя его потом выпускать? Гадость же.
Небо крупными желтовато-белыми звёздами низко висело над селом. Далёко, за станцией, в разрывах лесопосадки, мелькали огни проходящего поезда. В ночной тишине хорошо слышны были перестуки колёсных пар о стыки рельс.
Прошедший вечером дождь сбил дневную липкую духоту, и так-то сейчас свежо и свободно дышалось.
- Хорошо-то как, а, Серый? Даже домой заходить не хочется. Так бы и сидел до утра. Собеседника вот только нет. Ты, псина, покивал бы мне, что ли, в ответ.
Серый поднял голову и внимательно посмотрел хозяину в глаза. Странные всё же создания - люди, всё им словами нужно объяснять, головой кивать. О чём говорить-то? И так ясно - хорошая ночь, тихая. Думается, мечтается хорошо. Без спешки.
Пёс, звякнув цепью, снова улёгся у ног хозяина.
- Да-а-а, Серый, поговорили, называется. А ведь чую я - понимаешь ты меня. Точно, понимаешь. Ну, может, не дословно, но суть ухватываешь. Я ведь тебя, рожу хитрую, давно раскусил. Вишь, какой ты со мною обходительный, а вот бабку мою - не любишь. Терпишь - да, но не любишь. А ведь это она тебя кормит и поит. А ты её не любишь.
Ну, не люблю и что теперь? Хуже я от этого стал? Службу плохо несу? Эх, хозяин...
Это она с виду ласковая да обходительная, на глазах. Знал бы ты, какая она злющая за спиной твоей. Думаешь, почему у меня лапы задние плохо двигаются? Её заботами. Так черенком от лопаты недавно отходила - два дня пластом лежал. А тебе сказала - отравился я, когда чужие объедки съел. Да и чужие объедки я не от большой радости ел - она ведь до этого два дня меня голодом на цепи держала. Да приговаривала: "Чтоб ты сдох скорее, псина старая". А ты: любишь - не любишь. С чего б мне её любить-то?!
Ты-то, хозяин, хороший. Добрый. Вот и думаешь, что все кругом добрыми должны быть. А так не бывает. Хотя это ты и сам, видимо, знаешь, да вдумываться не хочешь. Наверное, тебе так проще. Только такое добро и во зло бывает. Когда злу ответа нет, оно и творит дела свои чёрные. Да что уж теперь, жизнь прошла, какие уж тут счёты...
- А помнишь, Серый, как ты на охоте меня от кабана-секача спас? Тебе достался его удар клыками. До сих пор удивляюсь, как ты выжил тогда - ведь я твои кишки по всему лесу собирал... Да-а-а. Не ты бы - меня бы тогда и отпели.
Помню. Как не помнить. Я ведь тоже думал - хана мне. Не оклемаюсь. Не успей ты меня к ветеринару привезти.
Да, много чего было, разве всё упомнишь. Ты ведь тоже меня не бросил, когда я ранней осенью под лёд провалился. Дурной я тогда был, молодой. Не знал, что вода может быть стеклянной. Вот и узнал. До сих пор вижу, как ты, словно большой ледокол, своим телом лёд взламывал, ко мне пробивался. Я-то ничего, быстро отлежался, а тебя ведь еле откачали. Я, хозяин, всё помню. Потому и хорошо мне с тобой. А вот в твоих, хозяин, семейных делах - я не судья. Хорошо тебе с твоей старухой, значит, всё правильно. И жизни тебя учить - не моё собачье дело.
- Слышь, Серый, жизнь-то наша с тобой под уклон катится. А, кажется, что и не жили ещё. Как думаешь, долго мы ещё красоту эту несказанную видеть будем?
Не знаю. Ты, хозяин, может, и поживёшь ещё, а мои дни-то уж на излёте...
Какой-то лёгкий, еле ощутимый шорох заставил пса поднять голову. По небу, в сторону земли, вдоль Млечного пути, бежали три большие собаки. Мелкими переливчатыми звёздочками искрилась их шерсть, глаза горели жёлтым огнём.
Вот, значит, вы какие, собаки из созвездия Гончих Псов. В гости бы зашли, что ли...
Собаки словно услышали его мысли. Через мгновение они впрыгнули во двор и остановились рядом с лежащим Серым.
- Здравствуйте, братья небесные. Я так долго вас ждал.
- Здравствуй, брат. Мы всегда это знали. Мы за тобой. Пришёл твой срок уходить.
- Куда?
- Туда, куда уходят все собаки, завершив свой земной путь - в созвездие Гончих Псов.
- У меня ещё есть немного времени?
- Нет. Ты здесь, на земле, всё уже завершил. Ты достойно прошёл земное чистилище. Ты познал всё: и любовь, и ненависть, дружбу и злобу чужую, тепло и холод, боль и радость. У тебя были и друзья, и враги. О чём ещё может желать живущий?
- Я хочу попрощаться с хозяином.
- Он не поймёт.
- Поймёт.
- У тебя есть одно мгновение.
Серый поднял глаза на сидящего на крыльце хозяина. Тот, притулившись головой к балясине крыльца, смотрел в небо. Ощутив взгляд пса, обернулся к нему.
- Что, Серый, плоховато? Странный ты какой-то сегодня.
Пёс дёрнул, словно поперхнулся, горлом и выдавил из себя: "Га-а-в...", потом откинул голову на землю и, вытянувшись всем телом, затих...
- Серый? Ты что, Серый?! Ты чего это удумал, Серый?!
Серый уходил со звёздными псами в небо. Бег его был лёгок и упруг. Ему было спокойно и светло. Он возвращался в свою стаю. Впереди его, показывая дорогу, бежали гончие псы.
Серый оглянулся. Посреди знакомого двора, перед телом собаки, на коленях стоял хозяин и теребил его, пытаясь вернуть к жизни.
Ничего, хозяин, не переживай. Мне было хорошо с тобой. Если захочешь вспомнить меня, погляди в звёздное небо, найди созвездие Гончих Псов, и я отвечу тебе.

* * *
Я был когда-то байкером.
Я был мужественен, свободен и длинноволос.
Она нашла меня и прицепилась, как репей. Где бы я не появлялся, она уже поджидала меня.
С тех пор прошло двенадцать лет.
Я был рокером и носил только черные майки, рваные джинсы, косуху и ковбойские сапоги. Для торжественных случаев у меня были ещё черные майки, рваные джинсы, косуха и белые кроссовки. Я был доволен своей жизнью. Она влюбилась в меня, как кошка. Она твердила мне: "Ты такой мужественный, такой свободный, и у тебя такие длинные волосы".
Свобода закончилась, когда мы решили пожениться. Но мне хватало того, что я был мужественен, и у меня были длинные волосы. Но так было только до свадьбы. Незадолго до свадьбы она сказала мне: "Ты мог бы и постричься. Ведь на свадьбе будет моя мама".
Через несколько дней упрёков, уговоров и цистерн пролитых ею слёз, я согласился на короткую стрижку.
Я был мужественен, не свободен, и по моей макушке гуляли сквозняки.
"Я люблю тебя, какой ты есть!" - шептала она мне. В принципе, я уже привык, хотя макушка всё ещё мёрзла.
Однажды она появилась с кучей пакетов, и в них были брюки со стрелками, пиджаки и рубашки. После цистерн пролитых ею слёз, я засунул свои ступни в модные полуботинки. За ними последовали пиджаки, плащи и галстуки. Но я был всё ещё мужественен, женат, модно одет, и моя макушка мёрзла. Затем последовал самый большой бой: за "коня". Его я проиграл быстро, так как в брюках со стрелками я смотрелся на мотоцикле, как дурак. Но я всё ещё был мужественен, подавлен и пересел в Пассат.
В последующие годы она залила всё слёзами, и я проиграл ещё много битв. Я стал пить вино из бокалов, называл её маму на вы и слушал "Корни". Я помогал по хозяйству и делал покупки. Я был лузер, поглощённый бытом, и по моей макушке ходили сквозняки.
В один прекрасный день она запаковала чемоданы и сказала: "Я ухожу от тебя. Ты сильно изменился и не похож на мужчину, которого я полюбила!"...
Недавно я снова встретил её. Рядом с ней был длинноволосый байкер в косухе и рваных джинсах, который смотрел на меня с сожалением.
Я, пожалуй, подарю ему тёплую шапочку.

Сказка о потерянном времени
Началась эта история в одном далеком-предалеком СССР.
Жил-был диссидент. Но так тоскливо ему жилось в этом вашем СССР - аж кушать не мог! И колбаса по ГОСТу в рот не лезла, и пиво недимедрольное не радовало. Одно утешение было за год - где-то, по блату, достал он целых две бутылочки Кока-Колы. Похвастался и пригласил на дегустацию друзей-диссидентов. Но не стерпел - и выжрал в одно рыло. А потом налил в бутылочки пустые из-под Кока-Колы воды газированной из проклятого совкового сифона, сахару насыпал да кофием растворимым закрасил. Ловко крышечками обратно залепил.
Друзья сначала нюхали напиток, затем пробовали чуть на язык, делали маленький глоток - что твой сомелье - смачно причмокивали и закатывали глаза в давно не беленый диссидентский потолок. Умеют же делать люди! Не то что здесь, в совке!
Засиделись за дегустацией до 4 часов ночи, в перерывах привычно ругая страну рабов, партию и правительство. Разошлись по домам. А дома что? Тоска смертная! Включишь телевизор - а там? Всё одни и те же фильмы совковые из года в год. В новостях - война в Афганистане. Надоело! Поют одни и те же - Пугачева, Ротару, Леонтьев, Кобзон да Антонов. По праздникам да на Новый год - "Дискотека 80-х", "Мелодии и ритмы зарубежной эстрады" покажут - и всё.
Завыл диссидент от тоски - и помер.
Не, это он так думал, что умер. А на самом деле впал в кому и пролежал в ней тридцать лет и три года...
- Абыр. Идея. И де я нахожусь?..
- Ой! Маш, Маш! Очнулся!
- Так, где же я? И что со мной?
- В больничке, милый! В коме был, 33 года пролежал! Еще при СССР впал!
- При СССР?! А чё - он делся куда, проклятый?
- Так давно уж, царствие ему небесное! Сейчас у нас Демократическая Россия!
"Так. На бабе крестик, сама перекрестилась. И не боится КГБ при этом. Точно не врёт. А жизнь-то возвращается!" - подумал диссидент и аж подскочил от счастья.
- Да не скачи ты так! Рано тебе еще скакать. Вот телевизор пока посмотри, привыкай к жизни новой. А я пока метнусь, за доктором дежурным сбегаю. А тебе вот столик подкачу пока - сегодня ж Новый, 2016 год! А то мы с подружкой на дежурстве собрали кой-чего отметить - шампанского, закусочки. Угощайся! А вот тебе пульт от телека. Там как раз сейчас новогодняя программа!
"Хм. Точно не врет баба. Телек импортный, хороший - сразу видно. С пультом. Культура! Не то, что эти совковые Рубины-Горизонты!"
Бросил диссидент взгляд на столик... и похолодел. "Советское шампанское", оливье, селедка под шубой...
Трясущимися руками, еще не веря в то, что его надурили, включил телевизор.
Пугачева, Леонтьев, Киркоров, Антонов! Боярский!! Дискотека 80-х!!! Только пару раз натыкался на Бони-М и Африк Симон "кукарелил" - а на остальных всё те же совковые, сто раз пересмотренные фильмы. Иван Васильич. Кавказская пленница. В новостях - наши Ми-24 опять бородатых с автоматами каких-то мочат...
Нет! Не может быть! Ну! Последний раз! Лучше бы не тыкал... Как обычно в этот день, можно было и в программу не смотреть, - "Ирония судьбы или с легким паром".
Завыл диссидент, пошел в туалет и повесился.
В телевизоре победно пел Кабзон, а под окном шел снег, и еще громче кто-то на подсосе прогревал ВАЗ-2105...

* * *
- Хорошо у вас. Давненько не был дома, а на даче и подавно. Сколько? Два года? - Александр налил из старенького чайничка чай с мелиссой в кружку. Ух, аромат!
- Да. Давно. Мама соскучилась. Я соскучился, - отец облокотился о стол и грустно улыбнулся. - Хорошо, что с семьей приехал. Хоть на внука посмотрим. Вон какой шустрый. Как учится?
- Хорошо учится. На футбол ходит, на карате. Только лениться любит. Прям, как я, - Саша улыбнулся.
Жена с сыном и мамой ходили по садочку, рассматривали деревья. Мама быстро перебирала их названия, тут же жаловалась о том, что вот, мол, то в прошлом году не плодоносило. Сын Артем все пытался забраться на какое-нибудь из них, Вика, жена, то и дело стаскивала его со ствола.
Жарко. Июнь выдался отменный. С дождями по ночам и солнышком в дневное время. Вот только... Александр не мог понять, что "вот только". Что-то... Вроде как и не помнит он, что было в начале месяца, да и погоду только со слов отца... Да и ладно.
- Сын, - окликнул отец. - Ты доволен выбором? Не пожалел еще? Я про профессию.
- Да все отлично, вроде. Не жируем, но и не загибаемся. Второго ребенка хотим. Да ты не волнуйся. Сейчас везде нелегко. Мне звание в этом году дали - капитан, так что дальше - интереснее. Постоянно учения и все дела... Пап, ты что-то какой-то грустный, - Саша не мог понять, что с отцом. Он понимал, что что-то не так. Но что?
- Я не грустный. Все нормуль. Теплицу надо обновить. Ну, а все-таки. Сейчас ведь время неспокойное. Стреляют. Вика волнуется, наверное. Мы с мамой переживаем. Я себе места не нахожу. Еще чаю? - отец потянулся за чайником.
- Нет, пап, спасибо. Жарко. Июнь прям как июль. А теплицу сварганим. Не беспокойся.
- Какой июль? - удивился отец. - Февраль на дворе. А вообще - хорошо, что поговорили. Давно не виделись.
- Февраль? Пап, ты в порядке? Может тебе прилечь? Ты чего? Солнце вон как на небе печет. Очнись. - Саша совсем уже заволновался. Не нравилось ему все это. Грусть в глазах отца, тоска прям, говорит что-то непонятное. Что вообще это такое?! Да еще нога разболелась.
- Да нет, сын. Это ты очнись. Слышишь. Очнись! Очнись! Очнись!
Щелчки, щелчки, много щелчков. Грохот, их заглушающий.
- Товарищ капитан! Товарищ капитан! Очнитесь!!! Товарищ капитан! - над Александром склонился... Как его? Саша не мог вспомнить. А! Ковалев! Точно! А где отец?
- Кто? Какой отец? "Батя"? "Батин" БТР первым подбили! Все сгорели! Потом наш! У вас нога перебита. Кровь вроде остановили. Сейчас эвакуируемся, вертушки уже отработали!..
Спустя четыре месяца Александр уже сам мог выйти в парк госпиталя, посидеть с семьей на лавке. Все встало на свои места еще там, в кузове "Шишиги". И вопросы отца, и его беспокойство, и грусть в глазах. Отца уж два года как не было.
- Саша, куда поедем в отпуск? - Вика прижалась к нему. Артем на асфальте рассматривал какую-то букашку.
- Домой, к маме. Я теплицу обещал поправить.
- Кому?
- Отцу.
Эх, папа... Хорошо, что поговорили.

Жил-был Дурень
Жил-был Дурень. Обычный такой, лохматый, с четырьмя лапами и умными чайными глазами. И даже с хвостом. Красавец, одним словом, хоть и дурень.
Однажды в субботу захотелось Дурню еды... Вообще-то, еды ему хотелось всегда, ведь он был совсем ничей Дурень, но в субботу еды ему захотелось особенно сильно.
Вылез Дурень из-под теплотрассы, где был у него ночлег, почесал задней лапой лохматое ухо и снова почесал - только не ухо, а по делам почесал. Через мост.
Жил-был Сволочь. Ну, вообще-то, неизвестно, всегда он был сволочь или только по субботам, известно только, что он жил-был. И ходил на двух ногах. А иногда ездил на четырёх колёсах.
И однажды в субботу захотелось Сволочи куда-то поехать по своим делам, то ли по сволочным, то ли просто... И он поехал. Через мост.
И на мосту Сволочь Дурня сбил. Сбил и уехал. И оставил Дурня умирать.
А Дурень был жив. И он остался на мосту. Сначала кричал от боли и обиды. Потом просто тихонько плакал. Потом и плакать не мог - только чуть слышно стонал. И примерзал к мосту. И примёрз. Но всё ещё был жив...
А мимо Дурня ехали другие - то ли сволочи, то ли нет. И никто Дурню помочь не хотел.
А потом на мост приехала Рыжая-Лохматая. У неё тоже были две ноги и четыре колеса. Она была глупая, и поэтому поехала на мост просто так - прокатиться. И увидела Дурня.
А Дурень её тогда не увидел - ну, много там в тот день всяких ездило, он и внимание перестал на них обращать - всё равно ведь не помогут.
Рыжая-Лохматая проехала мимо. Остановилась. Подумала. Расплакалась. И поехала Дурня выручать. Вот ведь глупая какая!
Приехала снова на мост, достала из машины плед в клеточку - и давай Дурня на него тащить. А Дурень не тащится никак - большой он был, хоть и худой. Да ещё и примёрз. Тащит Рыжая-Лохматая Дурня на плед, плачет и боится заодно - вдруг Дурень её цапнет? Но затащила таки, оставив немало Дурневой шерсти на мосту. А потом в машину Дурня запихивала. Дурень тяжёлый, а Рыжая-Лохматая - упрямая. Так что запихала Дурня на заднее сиденье и повезла его к Белому Халатику.
Посмотрела Белый Халатик на заплаканных Дурня и Рыжую-Лохматую, вздохнула и как давай колдовать! Скляночками гремела, аппараты настраивала, бинты на Дурня наматывала... Но сначала по голове его погладила.
Да только без толку всё. Слишком долго Дурень на мосту пролежал. Да и спина у него перебита оказалась. Положил Дурень голову на коленочки Рыжей-Лохматой, вздохнул, да и уснул. Навсегда. И стало ему сниться, что он теперь не просто так себе Дурень, а Дурень Рыжей-Лохматой. И тоже навсегда.
А у Рыжей-Лохматой живёт теперь в машине на заднем сиденье лохматая собачья душа. Дышит тихонько, свесив невидимый розовый язык. Чешет невидимой лапой невидимое ухо. Иногда бурчит ей чуть слышно на ушко: "Сбавь скорость!". А когда едут они через мост - оба морщатся. Слишком уж там сволочью пахнет.
Так и живут...

* * *
- Ну, курсанты, ну, мерзавцы! Ну, сволочи! - и так минут пять, перемежая приличные слова непечатными выражениями. Все это время дежурный по училищу, ругаясь, не выпускал из рук пару бутылок водки. Наконец, выпустив пар, поставил водку на стол, снял шинель, отряхнув снег, и сел в кресло.
- Что случилось, Виктор Владимирович? Кто вас так обидел? - спросил старпом дежурного по училищу.
- Меня невозможно обидеть! Меня можно удивить, удавить и удалить со службы на пенсию. В данном случае меня удивили. Меня так удивили, что просто хочется самому удавиться! - дежурный вскочил с места и забегал из угла в угол.
- Да кто удивил-то? - не понял старпом.
- Если бы я знал, так не переживал бы! - горестно вздохнул дежурный. - Представляешь, пошел я обходить территорию. Время - после полуночи, из увольнения все вернулись, по крайней мере, дежурные по ротам доложили, что все на месте. Но ведь в самоволку наши орлы бегают? Сам был курсантом, знаю. И знаю лучше нынешних - еще в начале пятидесятых лично через эти самые заборы сигал... Ну, это к теме не относится... Короче, решил я проверить "тропу Хо-Ши-Мина".
Ну, знаешь, забор на лабораторном дворе. Там баки мусорные стоят прямо у забора, при желании можно на бак забраться, с него на забор и - гуляй, Вася! Обратно - тем же путем. Подхожу я к забору, так и есть - шуршит кто-то с той стороны. Я тихонько встаю между баком и забором и жду. Слышу - полезло тело. Пыхтит, чем-то звякает, но упорно лезет. Наконец, сверху посыпался снег - забрался, сейчас прыгать будет. "Бах!" - приземлился на бак спиной ко мне. "Прыг!" - спрыгнул на землю.
Тут я ему руку на плечо и положил, мол, попался, голубчик! А он повернулся ко мне и резко, с разворота... Нет, не в морду, он, оказывается, держал в руках две бутылки водки, вот их он мне и сунул со словами: "Держи!" Ну, вот ты мне скажи, старпом, если тебе неожиданно сунут в руки две бутылки и скажут: "Держи!", ты что сделаешь? Естественно, я их машинально схватил. А этот мерзавец как припустит! Только пыль снежная из-под копыт. Куда там догонять? Мало того, что он моложе, так я еще с грузом - не бросать же водку-то, жалко. Самое печальное - я ведь из-за этой водки ни лица не разглядел, ни сколько у него лычек на рукаве. Тонким психологом оказался этот самовольщик!
На следующий день, сменившись, оба - дежурный и его старпом - распили трофейную водку (у Виктора Владимировича жена была в отъезде). Помолчав, старпом спросил:
- А что, Виктор Владимирович, положа руку на сердце, ведь молодец курсант, а? Не растерялся.
- Мерзавец твой курсант! - рассердился капраз. - Гауптвахта по нему плачет. Никакой дисциплины! - сказал и задумчиво посмотрел на своё отражение в окне.
Ему вдруг вспомнились курсантские годы, и показалось, что отразившиеся в окне погоны капитана первого ранга растворились, и вместо звёзд на них появились курсантские якоря. Отражение взглянуло ему в глаза, улыбнулось и подмигнуло.