мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Смешные истории - 79


* * *
В 1949 году, в самый разгар борьбы с "космополитизмом", знаменитый негритянский певец Поль Робсон приехал в Москву с концертом, в который включил английские, негритянские и еврейские песни. В соответствующих органах ему настоятельно порекомендовали еврейские песни не исполнять, поскольку евреев в СССР мало.
- А негров много? - поинтересовался Робсон.

* * *
Юные пpипанкованные личности развлекаются купанием и катанием на мотоцикле в окрестностях водоема. У одного возникает предложение к хозяину мотоцикла, мол, "слабо Вальдемаpу нырнуть?" Нырнуть Вальдемаpу предлагалось с откоса высотой метров 7 вместе со своим железным конем, вернее верхом на нем.
Недолго думая, наш герой раскочегарил скакуна и отъехал метров 50 от обрыва, дабы эффектней войти в пучину. Задержался там на несколько секунд - либо дух перевести, либо близких вспомнить...
В это время неподалеку проходил среднего роста, да и возраста, шахтёр-pаботяга, по-видимому направлявшийся на остановку автобуса. Завидя парня, бодро прогревающего свой МТ, шахтёр подумал о прохладной и быстрой дороге в Донецк, благо принципы автостопа местным населением приветствовались.
- Подкинешь, сынок? - нисколько не сомневаясь в направлении движения мотоциклиста, спросил шахтёр.
- Конечно, батя, садись! - столь же уверенно ответил парень...
Когда над обмывом появился мотоцикл, товарищи байкера были сильно удивлены присутствием на мотоцикле пассажира и разносящемуся по всей округе нечеловеческому крику: "Е..аааааааааааааать!!!", - природу возникновения которого они приписывали все же своему другу, в силу его хулиганских наклонностей, хотя голос кричавшего показался им заметно старше и искренней...
Финал истории туманен. Стал ли шахтёр панком, либо панки шахтерами - неизвестно, но то, что мокрого и перепуганного мужика долго отпаивали водкой - это факт.

* * *
Жил был старенький дед, и было у него хозяйство, состоящее из четырёх кроликов, и такого же старого, как сам дед, рыжего кота. Бабки не было - померла, и коротал дедушка отпущенный ему срок один-одинёшенек.
Кот был старый, даже можно сказать - ветхий: свалявшийся мех, ободранные в боевых действиях уши, почти утраченные нюх и зрение. Кот практически ничего не ел и много спал, на улицу выходил лишь по нужде.
В молодые годы коту сильно доставалось от деда, то за несанкционированное место для туалета, то на стол запрыгнет, то мышей не ловит. Уж не знаю, что кот думал о педагогических способностях своего хозяина, но дедушкино воспитание шло ему только на пользу. Даже несмотря на то, что после каждой экзекуции тогда еще живая бабка прижимала котишку (так она его звала) к груди и успокаивала его поглаживая. Дед не одобрял столь нежных порывов бабушки, но молчал. Так как очень её любил, а она, в свою очередь, очень любила пушистого рыжего сорванца.
Вот так и жили два ветерана - дед, да кот. Так как дед понимал, что кот уже на заслуженной пенсии, то особых требований к нему не предъявлял. Кроме как уложить его себе на грудь, чтобы тот её погрел. Что кот с удовольствием и делал, свернувшись калачиком. А дед в такие моменты уходил мыслями в прошлое, воспоминал о своей бабушке. Ведь кот был её любимцем.
Мышей дед ловил мышеловками. Но однажды, желая сделать приятное старому коту, решил побаловать его свежепойманной мышкой. Вынул её из мышеловки, принёс в избу и положил перед котом. Кот долго нюхал её, чуть пошевелил лапой, посмотрел внимательно на деда, потянулся и, тихонечко мяукнув, попросился на улицу. Вот засранец, - промелькнуло в голове старика, - я ему мышей ловлю, а он морду воротит! Однако кота выпустил.
Кота не было сутки, что стало просто невиданным случаем, так как больше чем на час кот последнее время на улице не задерживался. Дед переживал. Но кот явился, как в старые добрые времена, с мышью в немногих оставшихся зубах. Положил её у порога, как делал это в своей кошачьей молодости, попил молока и лёг спать.
Дед стоял столбом, смотря то на кота, то на его добычу. Вспомнил, как вчера предлагал ему пойманную мышеловкой мышь, и, немного подумав, сказал спящему животному:
- Рыжик, да я же не это имел в виду...

* * *
Однажды я проснулась в очень хорошем настроении, на улице солнышко, одела коротенькую юбочку и пошла в магазин. Иду вдоль дороги, слышу, кто-то сигналит. Поворачиваю голову – "шестерка", в ней усатый кавказец.
– Дэвушка, садытэсь, падвэзу!
Я, не обращая внимания, иду дальше.
Метров через 100 ситуация повторяется, только другая машина и другое усатое лицо.
– Дэвушка, а дэвушка, садысь, давэзу...
Стараясь не обращать внимания, иду дальше. Метров через 50 слышу – опять кто-то сигналит! Ну, думаю, задолбали!!! Вообще поворачиваться не буду! И гордой походкой иду дальше.
А сзади все продолжают бибикать, все ближе и все чаще. Думаю, вот наглый какой, точно не повернусь!
И вдруг сигнал утих, какой-то странный звук и... я стою с головы до ног мокрая... Поворачиваю голову, а там поливальная машина и водитель с бешеными глазами. Я стою, обтекаю, а он мне орет:
– Ты че, тоже глухая?!
Я говорю:
– В смысле?
– Да ты у меня сегодня уже четвертая!!!
И как-то полегчало мне сразу: не одна я такая...

* * *
Было это лет 10 назад. Мой первый вызов в суд Лихтенштейна переводчиком.
Страшно. На повестке указано "Контрабанда наркотиков и сбыт третьим лицам". Все, думаю, конец - наркобароны, если какая ошибка, замочат ведь...
Прихожу в суд, дрожу. Судья принимает радушно, усаживает рядом.
Приходят "наркобароны": два украинца - беженца, которые попросили политического убежища в Лихтенштейне. Узники совести, так сказать, борцы за идею.
Судья:
- Ну, рассказывайте, как дело было.
Украинцы:
- Да вот, понимаете, сидим в общежитии для беженцев, скучно. Поехали в Швейцарию (между ней и Лихтенштейном открытая граница), купили чай из марихуаны, дома забили косяка. Закурили, расслабились. Тут подошел албанец, тоже борец за идею, попросил угостить. Ну, угостили, а ему после косяка поплохело (Что нашему хорошо, то албанцу смерть). Приехала скорая, увезла родимого, привела в чувство, приехала полиция, завела дело... Ну, вот мы и здесь.
Я опускаю подробности - вся история напоминала кабаре. Судья, секретарь и прокурор не скрывали улыбок и делали ехидные замечания.
Конец истории:
Судья:
- Поскольку провоз чая из марихуаны из Швейцарии в Лихтенштейн и передача его третьему лицу (албанцу) уголовно наказуемы, назначаю вам штраф 800 франков (по тем временам около 400 евро).
Украинцы (поднимая руку, как у нас в школе):
- А можно нам вместо штрафа в тюрьме отсидеть? Ну, полгода, например.
У судьи культурный шок. Спрашивает:
- Почему в тюрьму хотите, люди добрые?
Украинцы:
- Вы знаете, господин судья, в лихтенштейнской тюрьме нам работу дадут: штепсели собирать. И платят за нее 8 франков в час. Ну вот, если бы мы полгодика посидели, денег бы скопили - обратно на родину бы вернулись, свое дело открыли...
И стало мне вдруг очень грустно...
Кстати, штраф им не пришлось платить. Законом Лихтенштейна предусмотрено, что если у человека совсем нет денег, а правонарушение мелкое, то штраф считается неуплачиваемым.

* * *
Знакомые улетали в отпуск и оставили ключи от дачи. Ну, там шашлыка если захочется на природе, али грядки прополоть с овощами разными полезными. Да мало ли для чего еще могут понадобиться ключи от чужой дачи?
В этот раз ключи понадобились именно для "прополоть". Поскольку все посеяно-посажено и необходимо периодически лелеять насаждения посредством выдирания незапланированных вредных травинок и окапывания кустиков.
Уезжая, они предупредили, дескать, там скотина живет одна, иногда в гости приходит, вы уж его не обижайте. Покормите если что. И на этой загадочной ноте отбыли на далекие Гавайи.
Я поначалу удивился столь странным отношениям с соседом. Если он скотина, то на кой мы должны его кормить? Хотя, зная добрый нрав друзей, вполне мог допустить, что они подкармливали кого-то там. Времена, знаете ли такие. Может, он и скотина, а человек хороший?
В общем, нам что полить-прополоть, что полить-прополоть-скотину покормить, один фиг. Надо, значит покормим. Может, он там типа сторожа?
В первый же вечер пришел скотина. После звонка на далекие Гавайи с уточнениями и описанием объекта, мы удостоверились, что скотина тот самый. Точнее, правильнее сказать – Скотина. Потому, что "Скотина", это было его имя.
Скотина пришел ровно в восемь, оглядел участок и, присев в углу, засвистел печальную песню. Песню обманутого и разочарованного в этой жизни существа. Именно после этого мы позвонили и уточнили, что оно такое. Скотиной оказался бурундук, который регулярно приходил к ним на участок и унылым посвистыванием требовал пожрать.
На вопрос, а кто же маленького бурундука назвал таким громким и мужественным именем, знакомые смущенно лепетали что-то, типа, он сам так представился.
Как бы то ни было, а Скотина каждый день приходил к ним и пытался высвестить еду. Прям как бродячий музыкант, поющий за пропитание.
Я до этого, конечно, видел бурундуков в лесу и мультики с их участием тоже. Но вот так, когда из леса выходит бурундук по имени Скотина, приходит к тебе и поет лично для тебя, тут я даже и историй таких не слышал. Может, как в том анекдоте, он получил указание "В виду того, что белочек на всех не хватает, теперь твоя очередь идти к людям"?
В первый вечер мы от щедрот своих навалили ему около крыльца гору семечек. Скотина, увидя кучу, резко подавился нотами и стал судорожно укладывать в рот семена подсолнечника, стараясь соблюдать минимальный коэффициент разрыхления во рту.
Как показал опыт, для него не существовало понятия "большая куча семечек". Любую кучу он телепортировал куда-то в течение максимум десяти минут. За очередной порцией он возвращался со впалыми, как у узника книги "Эффективная диета", щеками, но через минуту судорожной работы лапок, щеки его приобретали форму, которой позавидовала бы и Саманта Фокс.
Скотина не боялся ничего и никого. Боялся он только одной вещи, что семечки когда-нибудь закончатся и тогда пропадет смысл жизни. И поэтому Скотина не позволял им долго залеживаться у крыльца.
...Чтобы телефоны не мешали, мы их складывали кучкой на столе, стоявшем на улице. Всегда рядом и слышно, если кто позвонит...
Как обычно, вечером, проявляя чудеса пунктуальности, около крыльца появился Скотина. Брезгливо пошкрябав лапкой деревянный настил перед крыльцом, он зачем-то понюхал свою лапку и, сосредоточенно глядя вдаль, уселся на задницу. Настроение у него в этот вечер было сугубо лирическим и, пробежав глазами невидимые ноты, Скотина взял самую верхнюю и жалобно засвистел свою "Песнь голода".
В это время зазвонил телефон, лежащий на улице. Я сидел в доме, смотрел телек и позывные Скотины не слышал. Зато услышал телефон.
В это же время супруга, которая слышала и Скотину, и телефон, решила, что бурундук существо приоритетное, а на звонок и я могу ответить. С этими, в общем-то справедливыми мыслями, она высыпала горку семечек перед Скотиной. Наглый менестрель тут же заткнулся и захапал первый транш из кучи. Но в рот положить не успел.
Только он открыл свое бездонное забрало, как на крыльце показался я и, не тратя времени на перебирания ногами по ступенькам, прямо с крыльца сиганул вниз...
Подо мной еще плавно проплывали все пять ступенек, когда я почувствовал, что воздух как-то стал гуще и предчувствие чего-то необычного охватило меня со страшной силой.
Скотину тоже охватило предчувствие необычного. Но только спустя пару секунд. За это время моя туша с грохотом приземлилась на доску, где на другом ее конце мохнатое дарование готовилось вкушать заслуженные лавры.
Эффект качелей был поразительным. Скотина, все так же с открытым ртом и с полными, как у бабки на базаре, лапами семечек, строго вертикально взмыл ввысь и с грустным свистом скрылся в низкой облачности...
Земля торжественно встречала своего сына секунд через несколько. Где он был все это время и что видел, никто так и не узнал. Но, судя по расширенным глазам и распушенному и без того не маленькому хвосту, видел он много и страшное.
Приземлившись на мягкую землю, он, как диверсант, десантированный в тыл врага, беззвучным комком меха сквозанул под крыльцо и исчез. А перед крыльцом осталась лежать непочатая кучка семечек, как бы символизируя собой, сколь недолговечно бывает искусство.
- Он больше не придет! – мнение было единодушным. И никто бы не пришел после несанкционированного посещения стратосферы.
Стало почему-то грустно. Я присел около кучки семечек. Нет, он точно не придет. Автоматически я выцепил глазом крупную семечку на вершине кучки, захватил ее пальцами и громко хрустнул.
Из-под крыльца раздался негодующий свист. Там, растопырив лапы, как борец сумо перед схваткой, стоял покачиваясь Скотина и смотрел на меня злобными, черными глазками. Хрен тебе, а не мои семечки! - говорили его глаза. И еще многое чего я прочитал в них о себе.
И я до сих пор удивляюсь, откуда бурундуки знают такие слова?!

* * *
Друг рассказывал. 90-е годы, Карабах, армяно-азербайджанский конфликт. Подразделение российских миротворцев поделили пополам: одна рота расположилась с одной стороны дороги (перед армянским аулом), другая - с другой стороны (перед азербайджанским кишлаком). Одним армяне еду носят, другим - азербайджанцы.
Олег говорит знакомому армянину:
- Дык, мы ж лопнем! Вы нам столько таскаете - не съедим. Мы тогда с друзьями напротив поделимся, вдруг им чего не хватает?
- Э, Олег-джан, как можно?! Вы нас защищаете, мы вас кормим-поим. А они - врага защищают!

* * *
И снова про миротворцев. Дело происходило в Абхазии. Туда были введены российские миротворческие силы. За нашими присматривали американские и английские наблюдатели от ООН. Наша десантура и про себя, и за глаза, и прямо в лоб называла американцев – пендосами, а британцев – полупендосами. ООН-овцы обиделись и нажаловались нашему командованию...
И вот объявляется общее построение части. Командир распекает подчинённых:
- Ё.. вашу мать! Если еще раз хоть одна падла назовет пендосов - пендосами, а полупендосов – полупендосами, голову откручу!

* * *
Во время беременности почему-то начала периодически говорить во сне. Об этом я узнала, конечно, от мужа.
- А он их на ощупь узнал, - вдруг сообщила я ему в первый раз, около часа ночи.
- Кого? - спросил охреневший муж.
- Депутатов, - и, сказав это, с чувством выполненного долга захрапела, не зная, что через пять часов я проснусь и буду очень удивлена.
Во второй раз я порадовала его перлом "Куда в луне вставляются часы? Ошизеть!"
- Я не хочу быть пеликаном, забери герань! - заорала я среди ночи в третий раз, и сама от этого проснулась. До этого дня я подозревала, что надо мной стебутся... Поверила.
- Серое, серое, серое... Дай мне цветное зеркало! - требовала в четвертый, будучи уже месяце на третьем.
- Какого черта ты покрасил тараканов моим красным лаком? Мне кажется, мои ногти от меня убегают! - истерически заявила спустя девять дней.
- Куда ты дел швандипульку? - поставила я мужа в тупик чуть позже. Он неделю допытывался у меня, что такое эта швандипулька, и нахрена она нужна. Потом его друг спрашивал у меня то же самое, и зачем эта швандипулька вдруг так понадобилась моему супругу.
- Не топи носки в море, тебя Гринпис распылит! - предупредила я его в начале четвертого месяца, уснув на диване. Так и не смогла убедить, что это не было целенаправленным гнусным оскорблением под предлогом сна.
- Вот это жоооооооооопа! - восхитилась я той же ночью.
- Чья? - тут же подозрительно вскинулся муж.
- Моя-аааа, - я сцапала его за задницу и тут же проснулась. Смотрели друг на друга абсолютно офигевшими глазами.
Неделю я молчала. Наверное, с перепугу...
- Лучше откуси мне руку, я курсач не сохранила!
- Солнышко, ты уже полтора года как окончила, - успокаивал меня муж, когда я проснулась в слезах.
- Нет, обещай, что мы никогда не заведем кошку! - билась в истерике я.
Он пообещал. Через полгода завели кота... Который и правда перегрыз провод от компа. К счастью, выключенного.
- Только в жопу! Я сказала, только в жопу! Никакого нах..й, ты пойдешь в жопу!
Супруг допытывался, что же мне снилось, прежде, чем процитировал. Когда я сказала, что начальник, сполз под стол.
- Бойся меня, Кеноби, я Анхапсетамоооон!
- Кто это такой? - поинтересовался муж из-под кровати.
- Хрен его знает...
Чуть позже я выдала что-то вроде: "Сколько в человечине калорий?" - и получила обещание прибить меня, если я проявлю хоть малейший признак лунатизма.
- И где эта волосатая дрянь? - пробурчала я недовольно через недели две, и муж был крайне оскорблен тем, что я с этими словами сцапала его за подмышку, довольно сказала: "Аааа..." - и гаденько захихикала. Наутро от убиения меня спасло только то, что я, сладко потягиваясь, сказала, что мне снилось, как я ищу подаренного мамой игрушечного медведя.
Перед родами я уже болтала почти каждую ночь.
- В синюю банку. В си-ню-ю! И не забудьте заспиртовать! - к счастью, я не запомнила ни кусочка этого сна.
- Мохнатый чааайник, - я ласково поглаживала мужа по волосатой груди, а наутро очень удивилась вопросу, какие чайники мне нравятся больше - лысые или мохнатые.
Зато на следующий день получила в шесть утра завтрак в постель, который надо было готовить не меньше часа. На все мои вопросы муж загадочно улыбался, но потом я все же выпытала у него, что среди ночи схватила его ниже пояса (на этот раз не за задницу) и заявила: "Ну, ни хрена себе штучка!". После чего сползла по стене с повизгиваниями, потому что снилось мне, что я открываю какую-то дверь, но ручка странная на ощупь, ну совсем как..., и я говорю - "Ну нихрена себе ручка!"
А в роддоме порадовала мучающуюся бессонницей молоденькую соседку по палате тем, что громко произнесла, поглаживая себя по пузу: "Прием, прием! Первый, первый, я второй, что видишь?"
Схватки начались, похоже, от смеха, когда по пробуждении я услышала это и вопрос, что же мне ответили.
После я во сне уже не говорила.
Прошел спокойный год, лежим, спим, и вдруг из детсткой кроватки тихий вздох и "Ма-па, киииса". Думали проснулся, кот, шкодина такая, залез в кроватку - нет! Спит себе, никакого кота...
- Я же говорила, не заводи кошку! - буркнула я, укладываясь обратно и натягивая одеяло на голову.
- Я мохнатый чайник, - согласился муж.

* * *
Отмечали в отделе юбилей Виктор Петровича, скромного труженика на еще оставшихся кочках российской электроники. Когда тепло от пожеланий и тостов уже наполнило собравшихся, и глаза их заблестели, настала пора баек и приколов из пролетевшей жизни. Было и от Виктор Петровича, или просто Вити, если соотнести его со временем байки.
В молодости, лет тридцать назад, полный азарта и интереса к своему делу, он успешно учился в аспирантуре, но уже обзавелся семьей. И в бригаде таких же аспирантов и кандидатов наук летом ездил по северам, строя и зарабатывая, чтобы зимой на заработанное жить и творить. Это называлось "ездить на шабашки", если кто не знает. Пахали на этих шабашках весь световой летний северный день, как крестьяне в страду, когда "день год кормит".
Строили они как-то дорогу. Щебень для нее возили из огромной кучи, наваленной на ближайшей станции. Витя с напарником лопатами загружали в подъезжающие машины щебень в темпе "бери больше, кидай дальше, пока летит - отдыхай".
Невдалеке рылись в той же куче щебня корейцы. Большинство русского языка не знало, но толмач (кореец, кое-как по-русски говорящий) объяснил, что они из КНДР (Северной Кореи). Почему или по какому хозяйственно-военному договору они у нас обретались, Витя не понял, да и не важно.
Работали корейцы как корейцы, то есть спин не разгибая, но наши им не уступали. Или даже наоборот.
Витя как-то, пока машин не было, спустился к водопроводной колонке лицо ополоснуть. Толмач наполнял водой ведро. Он, взглянув на Витю, уступая место у водопоя, покачал головой и сказал сочувственно, как умудренный брат младшему неслуху:
- Что тьяжело?... Тьяжело! Воот ведь, учиться надо было!
Виктор Петрович рассказывал эту байку последний раз лет пятнадцать тому назад, поэтому теперь засмеялись только те, кто, скажем так, помнил песню Пахмутовой "Яростный стройотряд". Юная Нина, новый конструктор, спросила, правильно ли она поняла, что они работали летом "как... ну... как таджики сейчас", и на этот летний заработок "можно было потом весь год... ну... просто ничего не делать"?
Виктор Петрович вздохнул, кивнул и больше ничего не рассказывал...
Он вспомнил сегодняшнее утро, седого таджика в бригаде гастарбайтеров, ломами ворочавших блоки поребрика перед проходной института. Он случайно встретился с ним взглядом, и они почему-то кивнули друг другу. Виктор Петрович теперь знал, почему. Они были из одной пропавшей страны, из одной общей молодости, и оба знали одно и то же их общее:
Меняем реки, страны, города...
Иные двери... Новые года...
И никуда нам от себя не деться,
А если деться - только в никуда.