мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Смешные истории - 149


* * *
На первом году нашего брака жена как-то обмолвилась:
- Но ведь ты глава семьи, ты и решай.
- Почему я глава? - возразил я. - Мы ведь с тобой всегда все вместе решаем.
- Все равно, ты - глава.
- Почему я?
- Не спорь со мной! - сказала жена, и с тех самых пор - я - глава нашей семьи...

* * *
Промозглый осенний лес. Холод, мелкий дождик, погода хуже некуда. Любимая погода маньяков, потому что свидетели по домам сидят.
А я, как ежик в тумане, брел в гости к своему однокласснику - медвежонку Валере, он обитает в домике за лесом.
Иду, смотрю - чуть в стороне от тропинки гуляет папа с довольно упитанным сыном лет десяти. Папа с интересом выискивал какие-то мокро-грязные коренья, а у сына на лице зависло брезгливое выражение апатии пополам с обреченностью.
Мы поздоровались (как принято в дачных поселках), и я пошел себе дальше, но через несколько шагов оглянулся, уж очень странно вел себя мальчик. С одной стороны - прогулка его явно тяготила, но в то же время он не отставал от папы ни на шаг. Как боксер на ринге все время держал дистанцию. Отец в кусты, - и сын бойко за ним, отец отвернулся и шагнул в сторону, чтобы высморкаться, - и сынок туда же двинулся. Как будто боялся потеряться. Напоминало прекрасно выдрессированную немецкую овчарку, которая отлично умеет ходить за хозяином без поводка...
Прошел час. Мы с медвежонком Валерой уже успели попить чаю с малиновым вареньем, и я отправился в обратный путь через лес.
Смотрю, а мужик с охапкой веток и его обреченный сын без поводка все еще гуляют под мелким суицидным дождиком.
Я опять поздоровался, не вытерпел и сказал:
- Просто приятно посмотреть на вашу идиллию. Как же ваш мальчишка вас любит, ни на метр от себя не отпускает!
Мужик не особо весело улыбнулся и ответил:
- Ага, любит, как бы не так... Да была бы его воля... Это мы, в свое время, отцов любили, а эти инопланетяне любят только компьютеры. Как инвалид сидит целыми днями на диване в наушниках и тыркает свои стрелялки-убивалки. Сейчас хоть на осенние каникулы на дачу его вывез.
Трафик у себя в телефоне он сразу тут сожрал на месяц вперед. Зато теперь хоть при помощи интернета его удается выманить в лес воздухом подышать. А то бы вообще пролежнями покрылся.
Смотрите, смотрите, как он меня любит, ну просто ни на шаг не отстает. Еще бы. Я ведь ему из кармана вай-фай раздаю.
Будьте уверены, как только он докачает свою очередную хрень, тут же развернется и домой к своему дивану ломанется, даже спасибо не скажет.
Мальчишка достал из кармана телефон и печально сунул его обратно, видимо, в тепло ему еще было рановато...

* * *
В школе я очень не любил читать, и как-то нам задали прочитать "Муму" Ивана Тургенева. И контрольный вопрос: "Почему собачку звали Муму?"
Я решил схитрить и спросил у отца. На что он с серьёзным лицом ответил:
- Одна маленькая собачка гуляла зимой по замёрзшему озеру и захотела пить. Начала лакать лёд, а язык-то у неё ко льду и примёрз. Она кое-как его ото льда оторвала, но часть языка там и осталась. С тех пор она могла только мычать.
Я ухватил суть, и на следующий день весь класс лежал. Особенно билась в истерике наша молодая учительница литературы.
С тех пор мне приходилось всё читать самому...
Спасибо, папа!

* * *
Когда морозы начинают крепчать, приходит время зимних забав. Лыжи, коньки, санки. Насмотревшись на детские потехи на горке, двое откормленных папаш среднего возраста тоже возжелали оседлать санки. По их малиновым рожам было видно, что к прогулке они готовились основательно, приняв немалую взрослую дозу для сугрева. Отодвинув своих чад, они принялись трамбоваться на сиденьях. Пристроили меж колен весомые животики, гикнули и понеслись вниз лихими гусарами. Только снежок сзади вьется.
В санках плохо одно - под гору они летят коняжкой, а в гору их приходится тащить деревяшкой. Когда два удалых ездока оказались внизу, санки повели себя как непокорные кони. Никак не хотели взбираться по склону вслед за нетрезвыми хозяевами. Ткнувшись пару раз мордой в снег, самый сообразительный из папаш надел на себя санки как рюкзак, чтоб балансировать руками. Ну, знаете, как дети носят санки? Продевают руки под полозья и - вперед. Но то дети, а не мужики с пузами...
Папаша кое-как влез руками под полозья, доковылял до вершины горы и попытался стряхнуть с себя железного коня. Хренушки! Здоровенное тело извивалось в санках, шарф съехал на бок, шапка на морду. На снегу приплясывало нечто, напоминающее взбесившуюся черепаху-мутанта с криво растопыренными передними ластами.
- Вован, - раздалось урчание из-под шапки, - я застрял!
- Ща, Леха! - товарищ, видя такой казус, отбросил свои сани и ломанулся отдирать транспорт от друга. Облапив санки, он с силой пьяного медведя дернул их. Санки оказались крепкими, чего не скажешь о Лехе. Тело его резко взметнулось вверх, ноги ножницами рассекли воздух. Шмяк! Сочленение человека и металла грохнулось на землю, немножко прокатилось полозьями по снегу и замерло раскорякой в позе роженицы.
- Лех, ты жив? - полюбопытствовал коллега.
То, что Леха живее всех живых, доказала очередь крепких выражений, вылетевших из-под шапки.
- Ща, погодь. Я тебя переверну и освобожу, - с этой благородной целью Вован начал кантовать поверженное тело.
Через пять минут надсадных попыток придать Лехе позу, удобную для съема саней, Вован плюнул и, разозлившись, пнул другана в бок. Лекарство подействовало. Леха разом перевернулся на живот, встал на четвереньки, затем резво вскочил на ноги и пообещал коллеге:
- Да я те! Ща так пну, кишки по снегу разлетятся!
Видно, Вован постеснялся, что люди будут рассматривать его кишки на снегу. Поэтому, для начала, просто и незатейливо послал друга лесом. Затем забежал за спину и вцепился за санки. Леха попытался вывернуться и достать оппонента кулаком, но противник оказался крепким, и хорошенько развернуться добру молодцу не удалось.
Ситуация была патовая - держать нельзя отпустить. Ставьте запятую, где хотите. Хотя Леха был и скован санями за спиной, но представлял из себя существо злобное и неадекватное. Но Вован оказался гением пьяных разборок. Крутой склон горки был отделен от улицы перилами. Он подтащил пятившегося ракоходом и махающего своими коряками Леху к перилам, заклинил на них санки и ехидно поинтересовался:
- Ну, давай, чо ты там хотел?
Картинка бьющегося в истерике мужика, прилипшего спиной к перилам, как муха к ленте, никого не оставила равнодушным. Постепенно неравнодушных собралось много. Народ ржал и снимал действо на телефоны. И, странное дело, почему-то никто не спешил помочь бедному Лехе выйти из клинча. Очевидно, действовали по принципу: "не я его клеил, не мне и отдирать". Может, не хотели портить сюжет. Или, может, потому что этот Черепашка-ниндзя грозил совокупиться с видеоператорами и зрителями куда ни попадя. Хотя в данный момент он не мог попасть даже пальцем себе в ноздрю, в его словах слышалась мрачная решимость.
Когда энергия Лехи начала убывать, стоявший поодаль Вован извлек из толпы парня поздоровее и скомандовал:
- Снимал? Теперь плати за фото, помогай. Будем этого омара выковыривать! Хватайся за панцирь, да от клешней держись подальше! А я спереди тянуть буду!
Вдвоем они живо освободили раба санок из оков. Только вот стоять самостоятельно он уже не мог, ноги подкашивались.
Вован связал сани паровозиком, усадил страдальца, впряг своих и Лехиных ребятишек и, придерживая друга за плечи, направил караван в наступающие зимние сумерки.
Хватит, накатались! Пора вернуть отца в семью, ибо настоящий друг всегда возвращает приятеля туда, откуда взял.

* * *
Мамина сотрудница - ну, очень молодящаяся женщина. Любой намек на возраст воспринимает в штыки. По-прежнему считает себя красивой и желанной, хотя полтинник уже позади.
Как-то обсуждали коллективом, у кого насколько после 50 лет село зрение. Большинство уже с меньших диоптрий перешли на более сильные. Процесс, в общем, обычный, ничего особенного.
И тут выступает наша красавица:
- Я, - говорит, - очки никогда в жизни не одену! Я как-то в оптике примеряла, глянула в зеркало, так я в них та-а-акая старая и страшная!
Тут мама возьми, да и спроси:
- А, может быть, ты в очках просто лучше видишь?
Несколько дней не разговаривали!

* * *
Шел второй час ночи. Лютый папа, в который уже раз, саперной лопатой перекапывал детскую песочницу, а мама просеивала песок кухонным друшлагом. А шестилетний Егорка работал маяком. Он держал над головой большой фонарь и освещал свою взвинченную семью.
Мама все уже сказала, что хотела, и работала молча, а папа то и дело покрикивал на сына:
- Ты не видишь, куда светишь, бестолочь?! Свети ниже! Вот так, замри!
Даже мимо проезжающие менты заинтересовались этой странной семьей в детской песочнице, но папа ловко соврал, что, мол, сынок потерял ключи от квартиры. Менты сразу же потеряли к семье всякий интерес и скрылись в ночи.
Папа, перемешивая песок, все не успокаивался:
- Егор, как ты мог? Тебе же не три годика, чтобы делать такие вещи, почти школьник! Объясни, зачем ты потащил его во двор?
- Я... Я игрался в своих ковбойцев, они нападали на паровозик с золотом и бриллиантами...
- Какой нахрен паровозик?! Ты знаешь, сколько это кольцо стоит?! Его еще твой дедушка маме на свадьбу подарил. Оно, кстати, бриллиантовое и стоит, как наша машина!
Наконец, мама подала голос:
- Все! Что сделано - то сделано. Только без рукоприкладства, он и так уже все понял. Хватит, пойдемте. Ничего мы здесь не найдем.
Папа:
- Черт! Егор, еще раз покажи, в каком месте индейцы напали на поезд!
- Ковбойцы...
- Я сейчас тебе сделаю ковбойцев!
Прошло два утомительных дня. Мама, выходя на улицу, все косилась на соседских деток в песочнице, приглядываясь к их маленьким ручонкам, и вот, наконец, папа нашел в интернете и привел к песочнице лысоватого мужика с металлоискателем.
Двадцать минут поисков, пи-пи-пи, горсточка мелких монет, пи-пи-пи и вот оно - мамино золотое колечко с бриллиантиком.
Запуганный Егорка на радостях был полностью прощен и помилован.
А ночью, когда счастливая мама укладывала мальчика спать, он вдруг разрыдался и признался:
- Прости, мама, я больше так не буду. Ковбойцы тут ни при чем. Я специально закопал твое кольцо в песочнице. Я думал, что теперь-то папа точно купит нам металлоискатель...
С тех пор прошло три года. Егор со своим металлоискателем облазил все дачные поля и леса. Даже папа втянулся в это дело. Ходят вдвоем, копают, мечтают о пиратских кладах. Правда, находят они только крышки от водочных бутылок, но ведь не это же главное...

* * *
Знакомая рассказала. Передаю от первого лица.
С нового учебного года перевели 12-летнюю дочку из одной школы в другую. Особых проблем, вроде, не было после перевода (у нее уже было много друзей в этой школе, в том числе и в том классе, куда перевели - в одну музыкалку ходят). Но, видимо, положено - через два месяца после перевода, в конце первой четверти, зовут меня с дочкой к школьному психологу, вечером, после моей работы.
Там сидит в своем кабинете такая умная тетка в очках, интеллигентно выспрашивает дочку про возможные конфликты в школе с учителями, с одноклассниками. Все у нас вроде ОК, я расслабилась после трудового дня, подремываю, сидя на стуле и слушая их беседу. И под конец психолог дочку спрашивает:
- А у тебя никогда не бывает такого, что вдруг, внезапно, тебе хочется кого-то, например, стукнуть?
А дочка отвечает:
- Если я вам скажу, вы никому не скажете?
Психолог, меняясь в лице:
- Никому, обещаю!
И у меня тоже вся дремота прошла. Жду "откровений" от дочуры.
А доча нам и говорит:
- Знаете, есть один человек, я бы просто хотела его убить. И не просто убить, а я бы его самосвалом переехала несколько раз, чтобы только мокрое место от него осталось!
Мозги мои щелкают: так, слава Богу, дочке рано еще учиться водить...
А дочь, между тем, продолжает:
- И этого человека не одна я хочу убить. Его еще очень много народа хочет убить. От него уже никому житья нет - ни нашим, ни украинцам!
Наши с психологом челюсти ненавязчиво отвисают. Пауза...
Бледная психолог облизывает пересохшие губы и хрипло спрашивает дочку:
- А ты, вообще, о ком говоришь-то?
- Ну, известно о ком. Об этом уроде из 6-го "Б", Пете Васине. Он никому проходу не дает, ни мне, ни Маринке, ни Мишке, ни Лесе с Машей, которые из Украины приехали. Его же вообще терпеть никто не может!
Я выпроводила ничего не понимающую дочку за дверь, а психолог накапала себе и мне корвалола. Сказала, что с девочкой все в порядке, можем учиться дальше...

* * *
Отчаявшись найти в Неаполе англоязычных, решили ускоренными темпами учить итальянский. Не понту ради, а уж очень хотелось добраться до номера. В качестве жертвы выбрали пожилую добродушную тетечку, явно из местных.
- Scusa, come arrivare a Via Orazio trentasei (Извините, как проехать на Орацио 36)?
- Божи мой, шо ви мучаетесь? Говорите на русском и не морочьте людям голову!
- Ой, а вы говорите по-русски?
- Тут все говорят по-русски, кроме турыстов, которые пытаются шпрехать на италянском. Идемте, я покажу ваш бус.
- А где билеты брать?
- Ай, вечером все равно никто не проверяет. Заходите спокойно и сидите тихо.
- А если все-таки взять билеты, то где?
- И откуда ж ви такие честные?
- Из Израиля.
- Ой, ви вгоняете меня в депрессию. Таки зайдите в автобус и сидите тихо, не позорьте нацию!

* * *
Как бы назвать тему половчее... Может быть, "О вселенской несправедливости"?
Как, если бы ты, предположим, тянешь какой-то нудный и тяжелый проект. Психуешь со своей группой, бесконечно интригуешь с заказчиками, отбиваешься от руководства, бесишься от недостатка данных, работаешь бесплатно по выходным, а дома допоздна сам составляешь таблицы и всякие там умные идеи. Хронически не высыпаешься, начинаешь от бессилия и непонимания орать на родных...
И вот, когда через два месяца мытарств проект принят к оплате, ты решаешь, наконец, отдохнуть, и сваливаешь с работы с обеда. Ну и, конечно же! На выходе сталкиваешься с самым главным начальником.
А он ведь из недавно назначенных на "пересидеть" до следующей синекуры, и, хотя он не смыслит в деле ни бельмеса, но он, понимаешь, тут поставлен, чтобы смирно тут! И неважно, что ты только что сделал работу всего отдела за полгода, и что спас его начальничью жопу. Нет, ты-таки будешь примерно наказан! А если при этом заметят пачку бумаги, которую ты вынес с работы (потому что, блин, дома израсходовал пять своих пачек на их же проект), то тогда - всё. Высушат не по-детски. Заодно спишут на тебя и колесо от Белаза, и вилки из столовой...
Не, так не пойдет. Лучше - "О вселенской справедливости".
Вот как, если стоишь ты, молодой и зеленый инженеришка, позади группы важных и высокопоставленных особ, которые глубокомысленно окружили непростой агрегат, который не хочет работать, чтобы, значит, мозговым совместным штурмом отыскать и выправить дефект. А заодно и тебя, дурака, научить. И показательно вздрючить. Потому что не дело это - за сутки не разобраться в чуде атомной машинерии. И вот пара рабочих этот агрегат взыскательно разбирают, а шесть пар сановных глаз все глубокомысленно контролируют. И вдруг случается, что у работяги срывается хитрая приспособа, и освобожденная крохотная титановая пружинка вылетает из-под его руки в сторону, чтобы, казалось бы, навеки исчезнуть в дебрях машинного зала двадцатью метрами ниже. Но тебя в этот момент тянет по непотребству почесать голову, и, по идиотскому стечению обстоятельств, пружинка влетает точнехонько в твой кулак. И не успевает затихнуть всеобщий "ах", как ты гордо преподносишь всем так ловко ухваченную потерю. И снова "ах" (уже одобрительно), и ты на несколько секунд в центре внимания. А тебе ведь только этого и не хватает. Ведь никто же давеча не поинтересовался, нарыл ли ты чего за сутки, проведенные без сна на работе, разбирая и собирая этот аппарат. Ведь, сука, просто приперлись начальники, снисходительно оттерли и завели свой зубрячий разговор. Но случай нельзя упускать, и вот ты, путаясь в соплях, пищишь, что-де следует заменить заводской квадратик на самодельный кругляшок - и все заработает. И достаешь из промасленного кармана час назад выточенную по твоему заказу хрень. И получаешь милостивое разрешение. И собираешь машину. И она работает и час, и сутки, и годы...
И что толку, что уже к вечеру никто не вспомнит о твоей минуте славы? Не наказали - и то хорошо.

* * *
В жизни порой происходят такие события, которые не могут быть объяснены ни логикой, ни случайностью. Они преподносятся человеку, как правило, в своих самых крайних, самых жестких проявлениях. Но ведь именно в ситуациях, которые принято называть экстремальными, и можно увидеть, а точнее почувствовать, как работает этот удивительный механизм - человеческая судьба.
Февраль 1943 года, Сталинград. Впервые за весь период Второй мировой войны гитлеровские войска потерпели страшное поражение. Более трети миллиона немецких солдат попали в окружение и сдались в плен. Все мы видели эти документальные кадры военной кинохроники и запомнили навсегда эти колонны, точнее толпы обмотанных чем попало солдат, под конвоем бредущих по замерзшим руинам растерзанного ими города.
Правда, в жизни все было чуть-чуть по-другому. Колонны встречались нечасто, потому что, во-первых, сдавались в плен немцы в основном небольшими группами по всей огромной территории города и окрестностей, а, во-вторых, никто их не конвоировал вообще. Просто им указывали направление, куда идти в плен, туда они и брели, кто группами, а кто и в одиночку. Причина была проста - по дороге были устроены пункты обогрева, а точнее землянки, в которых горели печки, и пленным давали кипяток. В условиях 30-40 градусного мороза уйти в сторону или убежать было просто равносильно самоубийству. Вот никто немцев и не конвоировал, разве что для кинохроники...
Лейтенант Ваган Хачатрян воевал уже давно. Впрочем, что значит давно? Он воевал всегда. Он уже просто забыл то время, когда он не воевал. На войне год за три идет, а в Сталинграде, наверное, этот год можно было бы смело приравнять к десяти. Да и кто возьмется измерять куском человеческой жизни такое бесчеловечное время, как война?
Хачатрян привык уже ко всему тому, что сопровождает войну. Он привык к смерти - к этому быстро привыкают. Он привык к холоду и недостатку еды и боеприпасов. Но, главное, он привык к мысли о том, что "на другом берегу Волги земли нет". И вот со всеми этими привычками и дожил-таки до разгрома немецкой армии под Сталинградом.
Но все же оказалось, что кое к чему Ваган привыкнуть на фронте пока не успел. Однажды по дороге в соседнюю часть он увидел странную картину. На обочине шоссе, у сугроба, стоял немецкий пленный, а метрах в десяти от него - советский офицер, который время от времени... стрелял в него. Такого лейтенант пока еще не встречал: чтобы вот так хладнокровно убивали безоружного человека. "Может, сбежать хотел? - подумал лейтенант. - Так некуда же! Или, может, этот пленный на него напал? Или может..."
Вновь раздался выстрел, и вновь пуля не задела немца.
- Эй! - крикнул лейтенант, - ты что это делаешь?
- Здорово, - как ни в чем не бывало отвечал "палач". - Да мне тут ребята "вальтер" подарили, решил вот на немце испробовать. Стреляю, стреляю, да вот никак попасть не могу - сразу видно немецкое оружие, своих не берет! - усмехнулся офицер и стал снова прицеливаться в пленного.
До лейтенанта стал постепенно доходить весь цинизм происходящего, и он аж онемел от ярости. Посреди всего этого ужаса, посреди всего этого горя людского, посреди этой ледяной разрухи, эта сволочь в форме советского офицера решила "попробовать" пистолет на еле живом человеке. Убить его не в бою, а просто так, поразить, как мишень, просто использовать его в качестве пустой консервной банки, потому что банки под рукой не оказалось. Да кто бы он ни был, это же все-таки человек, пусть немец, пусть фашист, пусть вчера еще враг, с которым пришлось так отчаянно драться! Но сейчас этот человек в плену, этому человеку, в конце концов, гарантировали жизнь! Мы ведь не они, мы ведь не фашисты, как же можно этого человека, и так еле живого, убивать?!
А пленный как стоял, так и стоял неподвижно. Он, видимо, давно уже попрощался со своей жизнью, совершенно окоченел и, казалось, просто ждал, когда его убьют, и все не мог дождаться. Грязные обмотки вокруг его лица и рук размотались, и только губы что-то беззвучно шептали. На лице его не было ни отчаяния, ни страдания, ни мольбы - равнодушное лицо и эти шепчущие губы - последние мгновения жизни в ожидании смерти.
И тут лейтенант увидел, что на "палаче" - погоны интендантской службы.
"Ах ты гад, тыловая крыса, ни разу не побывавший в бою, ни разу не видевший смерти своих товарищей в мерзлых окопах! Как же ты можешь, гадина такая, так плевать на чужую жизнь, когда не знаешь цену смерти!" - пронеслось в голове лейтенанта.
- Дай сюда пистолет, - еле выговорил он.
- На, попробуй, - интендант протянул "вальтер".
Лейтенант выхватил пистолет, вышвырнул его куда глаза глядят и с такой силой ударил негодяя, что тот аж подпрыгнул перед тем, как упасть лицом в снег.
На какое-то время воцарилась полная тишина. Лейтенант стоял и молчал, молчал и пленный, продолжая все так же беззвучно шевелить губами. Но постепенно до слуха лейтенанта стал доходить пока еще далекий, но вполне узнаваемый звук автомобильного двигателя, и не какого-нибудь там мотора, а легковой машины М-1 или "эмки", как ее любовно называли фронтовики. На "эмках" в полосе фронта ездило только очень большое военное начальство.
У лейтенанта аж похолодело внутри. Это же надо, такое невезение! Тут прямо "картинка с выставки", хоть плачь: здесь немецкий пленный стоит, там советский офицер с расквашенной рожей лежит, а посередине он сам - "виновник торжества". При любом раскладе это все очень отчетливо пахло трибуналом. И не то, чтобы лейтенант испугался бы штрафного батальона (его родной полк за последние полгода сталинградского фронта от штрафного по степени опасности ничем не отличался), просто позора на голову свою очень и очень не хотелось. А тут то ли от усилившегося звука мотора, то ли от "снежной ванны" и интендант в себя приходить стал.
Машина остановилась. Из нее вышел комиссар дивизии с автоматчиками охраны. В общем, все было как нельзя кстати.
- Что здесь происходит? Доложите! - рявкнул полковник. Вид его не сулил ничего хорошего: усталое небритое лицо, красные от постоянного недосыпания глаза.
Лейтенант молчал. Зато заговорил интендант, вполне пришедший в себя при виде начальства.
- Я, товарищ комиссар, этого фашиста... А он его защищать стал... - затарахтел он. - И кого? Этого гада и убийцу? Да разве же это можно, чтобы на глазах этой фашистской сволочи советского офицера избивать?! И ведь я ему ничего не сделал, даже оружие отдал, вон, пистолет валяется! А он...
Ваган продолжал молчать.
- Сколько раз ты его ударил? - глядя в упор на лейтенанта, спросил комиссар.
- Один раз, товарищ полковник, - ответил тот.
- Мало! Очень мало, лейтенант! Надо было бы еще надавать, пока этот сопляк бы не понял, что такое эта война. И почем у нас в армии самосуд. Бери этого фрица и доведи его до эвакопункта. Все! Исполнять!
Лейтенант подошел к пленному, взял его за руку, висевшую как плеть, и повел его по заснеженной пургой дороге, не оборачиваясь. Когда дошли до землянки, лейтенант взглянул на немца. Тот стоял, где остановились, но лицо его стало постепенно оживать. Потом он посмотрел на лейтенанта и что-то прошептал.
"Благодарит, наверное, - подумал лейтенант. - Да что уж. Мы ведь не звери..."
Подошла девушка в санитарной форме, чтобы "принять" пленного, а тот опять что-то прошептал, видимо, в голос он не мог говорить.
- Слушай, сестра, - обратился к девушке лейтенант, - что он там шепчет, ты по-немецки понимаешь?
- Да глупости всякие говорит, как все они, - ответила санитарка усталым голосом. - Говорит: "Зачем мы убиваем друг друга?" Только сейчас дошло, когда в плен попал...
Лейтенант подошел к немцу, посмотрел в глаза этого немолодого уже человека и незаметно погладил его по рукаву шинели. Пленный не отвел глаз и продолжал смотреть на лейтенанта своим окаменевшим равнодушным взглядом. И вдруг из уголков его глаз вытекли две большие слезы и застыли в щетине давно небритых щек...
Прошли годы. Кончилась война. Лейтенант Хачатрян так и остался в армии, служил в родной Армении в пограничных войсках и дослужился до звания полковника. Иногда в кругу семьи или близких друзей он рассказывал эту историю и говорил, что вот, может быть, где-то в Германии живет этот немец и, может быть, также рассказывает своим детям, что когда-то его спас от смерти советский офицер. И что иногда кажется, что этот спасенный во время той страшной войны человек оставил в памяти больший след, чем все бои и сражения.
В полдень 7 декабря 1988 года в Армении случилось страшное землетрясение. В одно мгновение несколько городов были стерты с лица земли, а под развалинами погибли десятки тысяч человек. Со всего Советского Союза в республику стали прибывать бригады врачей, которые вместе со своими армянскими коллегами день и ночь спасали раненых и пострадавших. Вскоре стали прибывать спасательные и врачебные бригады из других стран. Сын Вагана Хачатряна, Андраник, был по специальности врач-травматолог и также, как и все его коллеги, работал не покладая рук.
И вот однажды ночью директор госпиталя, в котором работал Андраник, попросил его отвезти немецких коллег до гостиницы, где они жили. Ночь освободила улицы Еревана от транспорта, было тихо, и ничего, казалось, не предвещало новой беды. Вдруг на одном из перекрестков прямо наперерез "Жигулям" Андраника вылетел тяжелый армейский грузовик. Человек, сидевший на заднем сидении, первым увидел надвигающуюся катастрофу и изо всех сил толкнул парня с водительского сидения вправо, прикрыв на мгновение своей рукой его голову. Именно в это мгновение и в это место пришелся страшный удар. К счастью, водителя там уже не было. Все остались живы, только доктор Миллер, так звали человека, спасшего Андраника от неминуемой гибели, получил тяжелую травму руки и плеча.
Когда доктор выписался из того травматологического отделения госпиталя, в котором сам и работал, его вместе с другими немецкими врачами пригласил к себе домой отец Андраника. Было шумное кавказское застолье, с песнями и красивыми тостами. Потом все сфотографировались на память.
Спустя месяц доктор Миллер уехал обратно в Германию, но обещал вскоре вернуться с новой группой немецких врачей. Вскоре после отъезда он написал, что в состав новой немецкой делегации в качестве почетного члена включен его отец, очень известный хирург. А еще Миллер упомянул, что его отец видел фотографию, сделанную в доме отца Андраника, и очень хотел бы с ним встретиться. Особого значения этим словам не придали, но на встречу в аэропорт полковник Ваган Хачатрян все же поехал.
Когда невысокий и очень пожилой человек вышел из самолета в сопровождении доктора Миллера, Ваган узнал его сразу. Нет, никаких внешних признаков тогда вроде бы и не запомнилось, но глаза, глаза этого человека, его взгляд забыть было нельзя. Бывший пленный медленно шел навстречу, а полковник не мог сдвинуться с места. Этого просто не могло быть! Таких случайностей не бывает! Никакой логикой невозможно было объяснить происшедшее. Это все просто мистика какая-то! Сын человека, спасенного им, лейтенантом Хачатряном, более сорока пяти лет назад, спас в автокатастрофе его сына.
А "пленный" почти вплотную подошел к Вагану и сказал ему на русском: "Все возвращается в этом мире. Все возвращается..."
- Все возвращается, - повторил полковник.
Потом два старых человека обнялись и долго стояли так, не замечая проходивших мимо пассажиров, не обращая внимания на рев реактивных двигателей самолетов, на что-то говорящих им людей... Спасенный и спаситель. Отец спасителя и отец спасенного. Все возвращается...
Пассажиры обходили их и, наверное, не понимали, почему плачет старый немец, беззвучно шевеля своими старческими губами, почему текут слезы по щекам старого полковника. Они не могли знать, что объединил этих людей в этом мире один-единственный день в холодной сталинградской степи. Или что-то большее, несравнимо большее, что связывает людей на этой маленькой планете, связывает, несмотря на войны и разрушения, землетрясения и катастрофы. Связывает всех вместе и навсегда.