мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Смешные истории - 146


* * *
Родители всё лето живут на даче. Привезли туда кота. Кот домашний. С дачной жизнью не знаком. На даче осваивался долго, но постепенно нашёл себе увлечение. Неожиданно для всех начал ловить мышей. Но не в доме, а на улице. Что с пойманными мышами делать, не знает. Поэтому просто приносит их в дом и там отпускает. За день может принести штук пять. И теперь у них с мамой развлечение. Кот ловит мышь и приносит в дом, мама ловит мышь и выпускает беднягу на волю. Так и живут...

* * *
А расскажу-ка я про то, как Ваня этой зимой ходил на зайца.
Снега, как назло, долго не было. А когда он всё же пошёл, то сложилось впечатление, будто там, наверху, решили поставить счётчики снежинок: настолько экономным оказался их расход. Охота по чернотропу, когда страшный зверь заяц протаптывает первый снег своими лапищами до земли, и его след виден издалека, категорически не складывалась. Было решено организовать загон на авось.
Смысл загонной охоты несложно уловить даже при пограничных цифрах ай-кью, но зверя ничему жизнь не учит, и он с завидным постоянством попадается на эту уловку, чем приводит в отчаянье зоопсихологов. Правда, потом они вспоминают свой собственный жизненный опыт, особенно в области личных отношений, карьеры и поисков способа раз и навсегда разбогатеть. И успокаиваются: спортивная ходьба по граблям - это неотъемлемый атрибут всего живого на Земле. Впрочем, я отвлёкся.
Итак, идея загона в том, что организованная группа загонщиков, растянувшись цепью, громким молодецким покриком, шумом и перегаро-портяночным духом вспугивает всё живое в округе. Всё живое спешит убраться подобру-поздорову и бежит предположительно туда, где его уже поджидают стрелки.
Как это обычно бывает, прогрев турбин начали ещё в точке общего сбора. Потом опрокинули по одной, когда выгрузились на нужном месте. Потом - за результаты жеребьёвки: кому загонять, а кому вставать на стрелковые номера. А потом пить уже было некогда: начался процесс. "Эгегей! Эх, погодка-то какая! Это свои, по нам не стрелять!" - кричали загонщики. "Уй-уй-уй! Мать-мать-мать! Ять-ять-ять" - эхо, как всегда, всё неправильно расслышало.
Вопреки ожиданиям, поохотились удачно: с пяти заходов удалось выбить аж трёх зайцев и ни одного загонщика. Чтобы никому не было обидно, решили тут же их и приготовить.
- А шкурки куда? - спросил Ваня, наблюдая за процессом.
- Хочешь - забирай! - великодушно разрешил егерь. - Самому выделывать их муторно, а отдавать скорняку - дорого возьмёт. Была бы лиса - другое дело.
Ваня покрутил шкурки в руках, прикинул свои познания в области таксидермии и уже собрался было не связываться. Потом передумал и начал набивать их сухой травой, которую так и не смог припорошить снег.
- Хотя бы попробую, как это вообще делается, - пояснил он егерю.
- Так ведь шкурку всё равно надо сначала обработать, иначе испортится, - просветил тот.
- Да? Эх, жалко. Ладно, оставлю тут, - вздохнул Ваня и живописно рассадил получившиеся чучела на трёх коротких толстых ветках куста, что рос неподалёку.
- А неплохо получилось! - оценил егерь. - Натурально. Может, всё же займёшься таксидермией?
Пока они беседовали, мужики уже накрыли поляну и разлили шулюм по тарелкам. А водку - по рюмкам.
Где-то часа через полтора один из охотников встал и сообщил, чтоб без него не наливали. Он сейчас, только попудрит носик. И направился в сторону кустов, слегка пошатываясь. Сделав пару шагов, он вдруг встал, как вкопанный. Потом присел. Потом в полуприседе двинул к куче рюкзаков и ружей.
- Эк его скрутило! - сказал кто-то из ребят. - Шулюм-то, вроде, нормальный получился, что ж он так животом мается, болезный!
Все прислушались к своим животам, но ничего подозрительного не услышали. Мужик же тем временем добрался до пирамиды с ружьями, взял свою двустволку, зарядил её и так же, в полуприседе, побрёл обратно, к кустам. Потом пополз.
- Сергеич, с тобой всё в порядке? - окликнул его другой охотник, но Сергеич только отмахнулся и приложил палец к губам: тихо, мол!
Ваня хлопнул себя по лбу и вполголоса объяснил мужикам, куда ползёт Сергеич. Те, давясь от сдерживаемого хохота, привстали, чтобы не пропустить представления.
Когда до ваниной композиции осталось шагов пятнадцать, Сергеич тщательно прицелился и пальнул из обоих стволов. Но зайцы остались на месте. Сергеич протёр глаза, перезарядил ружье, подполз поближе и снова выстрелил. Один заяц упал, один покосился, но третий, самый наглый, упорно игнорировал факт обстрела.
Сергеич пошарил по карманам, но патроны кончились. Тогда он вскочил, рывком преодолел оставшуюся дистанцию и от души врезал косому между ушей прикладом.
- Так его, так! - мужики уже катались по мёрзлой траве. - А теперь коли! Пуля дура, штык - молодец!
Сергеич встряхнул головой, сфокусировал взгляд на недобитом объекте, потом снял шкурку с жердины. Хмуро поглядел на товарищей. Потом сделал глубокий вдох...
В общем, эхо в тот день поставило свой рекорд по количеству "ятей". А Сергеича с тех пор величают суворовцем.

* * *
Дело было в одном из поселков Ханты-Мансийского округа. Мы выполняли наземную привязку видеоснимков. Со стороны это выглядело следующим образом: два здоровенных бородатых мужика в камуфляжной форме возятся вокруг какого-то непонятного прибора, говорят какие-то непонятные слова и страшно матерятся. Естественно, сие событие сильно заинтересовало аборигенов, и в скором времени около нас начала собираться кучка любопытных. Устав за день отвечать одно и тоже, на очередной вопрос: "А что это вы здесь делаете?" - мы ответили: "Да вот, собираемся построить здесь танковый полигон. Так что полдеревни снесем к едрене фене". Толпа мигом рассосалась, и мы спокойно продолжили свою работу.
Вечером, только мы разместились в своей палатке, как к нам подошел один из сельчан и притащил яиц, парного молока, сала и бутыль самогонки: "Вы, это, сынки, откушайте, чем Бог послал, не побрезгуйте". Мы пытались с дедушкой расплатиться, но он только замахал руками и пошел прочь.
На следующий вечер история повторилась. И лишь на третий день дед высказал свою просьбу: "У нас тут соседняя деревня в пяти километрах. Так вот, не могли бы вы свой полигон у той деревни поставить?" Дедушка был просто счастлив, когда мы согласились.

* * *
15 января, концерт. Ведущая объявляет "Итальянское каприччио", меркнет свет в зале, прожектора освещают сцену с уже рассевшимися музыкантами, и тут по залу пробегает шепоток недоумения: на помосте дирижера стоит стул.
Простой стул. Дирижировать сидя? Такого филармония еще не знала.
В головах публики успела мелькнуть мысль об инвалиде, ветеране сцены, поэтому показавшийся из-за кулис пожилой господин в серых спортивных брючках и свитерочке был встречен невероятной овацией.
Господин же, немного смущаясь, но явно гордясь собой, дошел до стула, поднял его над головой и торжественно удалился.
В его жизни это был самый счастливый день: его, много лет таскающего эти дурацкие стулья, наконец-то узнали, признали, встретили и проводили по достоинству...
До аудитории не сразу дошел смысл произошедшего. Овации постепенно сменились хихиканьем, потом - сильным, дружным смехом, а затем - хохотом.
Именно под этот хохот, абсолютно неуместный в таком зале, и вышел настоящий дирижер.
В его жизни это был не самый лучший день...

* * *
Опять нелёгкая занесла меня в гипермаркет в предпраздничный день! В торговом зале душно, жарко, суетно - одним словом - столпотень, но я уже здесь, так что стенать поздно. По-быстрому набиваю тележку провизией и пристраиваюсь в хвост одной из растянувшихся на полмагазина очередей к кассе.
Передо мной стоит раскрасневшийся, ошалевший от духоты и толкотни, грузный мужчина лет пятидесяти. Он то и дело оглядывается и, вытягивая, словно гусь, шею, судорожно шарит по залу вытаращенными воспаленными глазами. Высматривает кого-то.
А очередь движется на удивление быстро: неутомимо ползёт лента с выложенным товаром, бодро стрекочет кассовый аппарат, и вот уже впереди остаётся всего несколько человек. Мужчина оказывается перед выбором: или въезжать в узкий проход между поручнями к кассе, или пропустить меня вперёд. Он ещё раз суетно оглядывается и вдруг взвывает, как раненный бегемот:
- Ну, где она ходит, эта су-у-ука?!
Он шумно втягивает воздух ноздрями, и я съёживаюсь и даже зачем-то прищуриваю глаза. "Буря! Скоро грянет буря!" - проносятся у меня в голове насмерть заученные слова классика. Но вместо ожидаемой "бури" я слышу:
- Юрасик! Видишь, я, как всегда, вовремя!
Мимо меня протискивается сдобная коротышка со здоровенным ананасом в руках.
Пока Юрасик давится алфавитом, она пристраивает свою добычу на загруженную доверху тележку и радостно щебечет:
- А я смотрю - ананасы вывозят! Совершенно чудесные! Вот, думаю, хорошо! С собой возьмём, твоих старичков побалуем! Они, небось, в своей деревне ананас отродясь не видели!
- Ты за ЧЕМ ходила?! - спрашивает Юрасик с интонацией Каа.
- Ой! - вскрикивает она, - масло! Я сейчас!
- Стоя-я-ять! - рявкает Юрасик так, что половина находящихся в непосредственной близости покупателей втягивает голову в плечи, кто-то, выронив сумку на пол, поднимает руки вверх, а коротышка соляным столбом застывает на месте.
Но перед моими глазами уже предстал, уже проявился, как в переводных картинках, другой ананас, более скромных размеров, но такой же многообещающе коричневато-желтый, с лёгкой прозеленью, увенчанный роскошным фонтаном жестких зелёных листьев, и связанная с ним давняя история.
В конце семидесятых я провожала гостившую у меня маму. Мы уже расположились в купе, когда - буквально на минуту! - влетела запыхавшаяся тетя Тоня, наша родственница. Как всегда куда-то спешащая и чем-то озабоченная. Расцеловавшись на прощанье, она сунула маме в руки ананас и умчалась так же быстро, как и появилась. Надо сказать, что моя мамуля свои эмоции скрывать совершенно не умела, и по её обречённому виду, и по тому, как кисло она произнесла "спасибо", я поняла - от подарка она, мягко говоря, не в восторге.
- Что будешь делать? - спросила я её, кивнув на ананас.
- Не знаю, - пожав плечами, с досадой ответила мне она. - Вот скажи, на черта она мне его приволокла? У меня пересадка. Не знаю, как буду свои сумки тащить, а тут - этот цветок! Лен, забери его себе, ради Бога! Возьми! Или я его выброшу по дороге!
- Мам, это ананас, самый настоящий!
- Да ты что?
- Точно! Да ты его сто раз на фантиках видела! Конфеты такие были - "Ананасные". Ну? Вспомнила?!
- Вот это да! - хохочет мама. - А я выкинула бы его! Ну, надо же - ананас! А есть-то его как?
- Надо срезать верхушку, а потом нарезать по кругу дольками, как арбуз!
- А он и в самом деле вкусный, или будет как с бананами?
- Точно вкусный, - убеждаю я её, и мы опять заходимся смехом, теперь уже по поводу банановой истории.
А история была такая: мне удалось отхватить десять килограммов бананов и с оказией переслать их маме. Бананы были зелёными, что в те времена было в порядке вещей. Ничего, рассудила я, сутки в поезде, да ещё день-два полежат, пожелтеют - и будут самое оно! Только "полежать" им никто не дал.
"Больше бананов нам не посылай! - написала мне тогда мама. - Мне они не понравились, безвкусные какие-то, и никто, кроме бабы Тани, на нашей улице их есть не стал. Ей одной понравилось. Сказала: "От добра картопля и варыты нэ трэба!" - и велела тебе спасибо передать".
Из гипермаркета выхожу в отличном настроении. Я перекладываю продукты в багажник машины и потом всё время, проведённое в дороге, да и весь последующий день, с улыбкой перебираю ананасово-банановые воспоминания.

* * *
Дело было в Перу, в четырехдневном пешем походе по тамошним лесам и каменюкам. Нас - интернациональную стайку городских идиотов, возомнивших себя Конюховыми, - обслуживали местные индейцы-носильщики, портеры. Тощенькие, маленькие - без слез не взглянешь.
Каждое утро, позавтракав, мы отправлялись в путь, а они оставались на стоянке. Мыли посуду, складывали палатки, запихивали все в гигантские рюкзаки размером с их человеческий рост и только потом бодро шлепали вслед за нами. Кроссовок они не признавали, носили какие-то пляжные шлепанцы. На полдороге к следующей стоянке индейцы обгоняли пыхтящих налегке бледнолицых. Там, впереди, портеры ставили палатки, готовили еду и терпеливо ожидали великих путешественников. Когда мы, после десяти часов лазанья по чертовой козьей тропе, вползали в лагерь, от усталости еле шевеля конечностями и вывалив по-собачьи языки, портеры выстраивались полукругом и радостно нам аплодировали... Суки.

* * *
Стыдно признаться, но по молодости я устроил суровое испытание своим соседям, благо был будний день, где-то в районе 15:00, и поэтому зацепило минимум народа.
Ещё ранее, на уроках труда, наш учитель поведал, что домашние ванны изготавливают из хрупкого чугуна, поэтому существует реальная опасность, уронив в ванну молоток, расколоть её напрочь.
И понадобилось же мне при ремонте вынести ванну из квартиры на помойку!
Самостоятельно поднять это стокилограммовое эмалированное чудовище я был, естественно, не в силах, а помочь мне на тот момент было некому, поскольку я только что переехал и местных ещё не знал.
С грехом пополам приволок я эту ванну в комнату, перевернул её кверху дном, нацепил защитные очки, взял в руки здоровенный колун, специально привезённый для этой цели с дачи, и, размахнувшись, долбанул по этому колоколу.
Говорить о том, что я оглох, не приходится: мне кажется, от этой направленной чудовищной звуковой волны оглохли даже тараканы в подвале, расположенном четырьмя этажами ниже.
Ванна, на удивление, устояла, а вот мой слух и психика соседки, живущей этажом ниже - не очень. Ей почудилось, что я уронил несущие стены.
Не прав, короче, был наш трудовик...

* * *
Есть у меня хороший приятель. Высокий, симпатичный, все дела. Практику ведёт у первокурсников. Так вот, он не понимает намёков. Вообще.
К нему тут клеилась Прекрасная Первокурсница. Так клеилась, что вообще пипец. Но намёков он не понимает, да.
Девочка решила пойти на крайние меры и попросила приятеля помочь подготовиться к экзамену во время сессии. "Не вопрос," - сказал приятель и предложил встретиться на кафедре. Девице было жутко неудобно туда ехать, поэтому он, почесав репу, предложил обсудить накопившиеся вопросы в какой-нибудь кафешке. Но тут внезапно оказалось, что у девицы совсем-совсем нет времени днём. О'Кей, - удивился приятель и спросил, когда у неё есть свободное время. "Ночью!" - радостно заявила девица. Ну, товарищ её и пригласил к себе на ночь.
И реально готовил к сдаче экзамена!
Потом, когда пришло время ложиться спать, девица спросила, где можно лечь. Приятель, не понимающий намёков, галантно предложил диван в зале и оправился к себе в комнату.
Среди ночи девица зашла к нему в комнату и с порога заявила, что ей нужно "кого-то обнимать ночью". И...
Товарищ торжественно вручил ей ПЛЮШЕВОГО ТЮЛЕНЯ и отправил обратно на диван.

* * *
В середине 2000-х наблюдал сию занятную картину. Иду на ланч из офиса. По дороге - сквер, выходящий на Ленинский проспект. На дублере проспекта посреди сквера стоит здание. Небольшое, одноэтажное, под магазин. И эти самые магазины меняются в нем в среднем 2-3 раза в год. Чего там только не продавали - от косметики до ковров. Кстати, ковры держались дольше всех.
Подходя к магазину, я вижу на своем пути девушку. Нет, ДЕВУШКУ. Именно с Большой буквы. Она знает себе цену, идет уверенно, и в каждом её шаге чувствуется непонимание отсутствия света софитов и восторженных аплодисментов журналистов и модельеров. Девушка реально очень красивая. Я в те годы (да и сейчас) выглядел просто - как говорится, пройдешь не заметишь. На меня, собственно, и не посмотрели. А я, признаться, загляделся - ну, реально радует глаз такая красавица, ну все при ней!
Мы разминулись, она прошла мимо. В этот момент я вижу, что по дублеру Ленинского едет Мерседес SLR чего-то там (да простят меня автомобилисты, не силен я в этих делах). В общем, машина на много миллионов. Едет не быстро, в машине - мужчина чуть за 30. Так вот, не знаю почему, но что-то мне скомандовало повернуться вслед за машиной. И я повернулся. Девушка прошла уже магазин и была метрах в 30 от меня. Мерседес проехал метров 70 и вдруг остановился.
Далее действие было, как в замедленном фильме. Девушка картинно замедляет шаг. Девушка делает поворот головой, её волосы развиваются по ветру и шедеврально ниспадают на другую сторону спины. Передо мной кино в высшем своем проявлении! Мерседес начинает медленно ехать назад. Девушка еще больше замедляет шаг и делает несколько полных изящества движений. Мерседес поравнялся с девушкой. Девушка смотрит в сторону водителя и улыбается прекрасной лучезарной улыбкой.
Но вдруг... Мерседес не останавливается! Он продолжает медленно ехать и останавливается напротив магазина. Сидящий в нем мужчина достает мобильный и записывает в него телефон аренды, который украшает здание. На лице девушки сначала улыбка, затем непонимание, и вот, в момент закрытия стекла в машине и набора ею скорости под сотню за сколько-то там секунд (дублер свободный был в тот день) на её лице отображается ДОСАДА.
Она продолжает свой путь. Но уже просто идет по улице походкой самого обыкновенного человека...

* * *
В единый день голосования, поздно вечером, возвращался домой. Сев в маршрутку, сразу обратил внимание на очень солидного мужика. Судя по костюму, по блеску золотой оправы очков, пассажир явно не соответствовал своему местонахождению. К тому же, дядя был сильно пьян. Но очень старался не подать виду.
На следующей остановке позади него села женщина и, не замечая его состояния, постучала ему по плечу:
- Передайте деньги, пожалуйста.
Солидный господин напрягся и на просьбу не реагировал. Женщина вновь постучала:
- Деньги передайте!
Тогда тот полез в карман, достал бумажник, обернулся и с таким непередаваемым удивлением спросил:
- Деньги-и-и? - недоуменно обвел взглядом маршрутку. - А кому тут деньги передать?
Ржали все, особенно водитель.
Только потом мне почему-то вспомнилось высказывание: "Страшно далеки они от народа..."

* * *
Мне выдавали на дорогу в школу восемь копеек: на троллейбус туда и обратно. В хорошую погоду я старался их сэкономить и шёл пешком.
На половине дороги, как раз, если погода была хорошая, обычно весной, на перекрестке улицы Кропоткина и улицы Ленина я проходил мимо инвалида.
У него не было рук, всё лицо был в шрамах, на месте глаз были ямки пустых глазниц.
На нем была тёмно-серая потертая телогрейка с зашитыми на плечах отверстиями от рукавов, которые были ему не нужны.
Грудь на телогрейке была аккуратно рядами усеяна иголками разной длины и толщины. Слева, то есть на правой стороне груди, начало каждого ряда уверенно обозначал серебром и кровавой эмалью прикрученный Орден Красной Звезды. Рядов было три.
Те, кто хотел купить иголку, наверное, должны были бросить в консервную банку деньги. То есть, деньги в банке лежали, но как они туда попадают, я никогда не видел. Не видел и того, вытаскивал ли кто из телогрейки иголки. Мне кажется, тот, кому нужны были иголки, шёл за ними в магазин. Но инвалид стоял прямо, лицом к северному солнцу, целый день.
Когда я шёл обратно после школы, если редкое ленинградское солнышко ещё светило, инвалид стоял уже на другой стороне улицы. Он опять подставлял лучам бледное лицо с темными глубокими шрамами. Иголки так же блестели затвердевшими слезами, возглавляемые тремя орденами.
Однажды, задержавшись с уроков, я увидел, как медленно разгибалась с денежной банкой в руке пожилая женщина, как она уводила инвалида домой. Я догадался, что, наверное, она же помогала ему переходить улицу вслед за весенним теплом.
Оба моих родителя были тяжело ранены на войне. Но они были активными, работали на хороших работах. Я не мог в десятилетнем возрасте понимать сложности общественных отношений, но чувствовал особенность положения инвалида.
Мимо него я старался проскочить как можно быстрее, не глядя в его сторону. Мне почему-то было стыдно, что я не покупаю иголки, не бросаю денег в банку.
Опять же в хорошую весеннюю погоду, каждый год, между пацанами возникала эпидемия игры в "пристенок". Нужно было ударить в стенку ребром своей крупной монеты, и если она, отскочив, попадала в монету другого игрока, засчитывался выигрыш.
Подбивали нас на эту игру прогульщики-старшеклассники, причем правила постоянно менялись, так что мы, младшие, обычно были в проигрыше. Я проигрывал не больше сэкономленных восьми копеек. Но неоднократно видел и слышал, как мои ровесники проигрывали деньги от завтраков и даже выданные им матерями на поход в магазин за продуктами.
Однажды я услышал хвастовство одного из игроков, как он утащил банку с монетами у слепого инвалида. Кто-то одобрительно засмеялся, большинство промолчало. Я тоже ничего не сказал, потом ушел. Больше я в "пристенок" не играл.
Мне было очень страшно, когда я первый раз положил в банку четыре копейки. И убежал. В следующий раз я положил восемь копеек. И отошёл спокойнее. Через несколько дней я опять подошел к инвалиду, положил восемь копеек и сказал:
- Здравствуйте!
Он ответил глухим голосом, с неизменившимся лицом:
- Здравствуй, мальчик, спасибо тебе, - и, помолчав, добавил. - Я давно тебя узнаю, по шагам. Ты не бойся меня.
А я, наоборот, пришел в ужас. Буркнул что-то неразборчиво и убежал.
Значит, инвалид знает меня? И он понимает, что я его боюсь? И, наверное, знает почему?
Три недели до конца учебного года я ходил в школу по параллельной улице. Летом мы уехали на дачу. Следующая осень была дождливая, и я ездил в школу на троллейбусе. А весной инвалида я не встречал. И больше никогда не видел лицо со шрамами выше телогрейки, утыканной рядами иголок на продажу.
Теперь все знают, что в конце сороковых годов всех наиболее изуродованных инвалидов, разбросанных войной по стране (безногих, безруких, смущавших взоры обывателей), советское правительство вывезло из больших городов. Для ленинградских инвалидов местом высылки был назначен остров Валаам в центре Ладожского озера.
Когда я уже взрослым впервые попал туда с экскурсией на теплоходе, на пристани нас встречали несколько безногих людей на маленьких квадратных дощечках с колёсиками, прибитыми снизу. Они пытались продать пассажирам корзинки собственного плетения. Но экскурсанты, в основном, пробегали мимо. Они спешили проселочной дорогой через лес посмотреть великолепный Собор с входом из черного гранита и колоннами из гранита розового, с куполом, который к тому времени ещё сохранил дореволюционную позолоту, как вчерашнюю. Спешили приобщиться к искусству, к вечной красоте, пробегая мимо живого нищего уродства.
Наверное, никому из них не приходилось слышать в детстве из уст инвалида:
- Ты не бойся меня...

* * *
В главном параде в честь Дня Победы 24 июня 1945 года участвовало десять тысяч солдат и офицеров армий и фронтов. Прохождение парадных коробок войск продолжалось тридцать минут. И, знаете, о чем я подумал? За четыре года войны потери нашей армии составили почти девять миллионов убитых. И каждый из них, отдавших Победе самое драгоценное - жизнь, достоин того, чтобы пройти в том парадном строю по Красной площади. Так вот, если всех погибших поставить в парадный строй, то эти коробки шли бы через Красную площадь девятнадцать суток... И я вдруг, как наяву, представил этот парад.
Парадные коробки двадцать на десять.
Сто двадцать шагов в минуту.
Пехотинцы и артиллеристы, танкисты, кавалеристы и моряки, саперы, пограничники и летчики.
В обмотках и сапогах, шинелях, комбензонах и телогрейках, в пилотках, ушанках и буденовках, касках, бескозырках, фуражках.
Русские и украинцы, белорусы, казахи и грузины, евреи, армяне и азербайджанцы, татары, молдаване.
И девятнадцать дней и ночей через Красную площадь шел бы этот непрерывный поток павших батальонов, полков, дивизий. Парад героев, парад Победителей.
Задумайтесь!
Девятнадцать дней.