мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Смешные истории - 102


* * *
Ехала домой уже в сумерках. Подходя к подъезду, замечаю, что на дереве возле него, на высоте чуть выше моего роста, сидит котенок (или маленькая кошечка). Зная за кошками забавную привычку залезать на деревья, а потом не знать, как оттуда спуститься, подхожу ближе. Котенок не орет истошно, как они обычно это делают, но, судя по глазам, округлившимся от ужаса, очень напуган.
Подслеповато щурясь в темноту, ласково спрашиваю:
- Кис-кис, ты слезть не можешь?
- Угу, - печально отозвалась кошка, взмахнула крыльями и улетела...
Так я впервые в жизни увидела сову. Не в клетке или по телевизору, а вот так, на дереве. От неожиданности чуть не стала легче на полкилограмма.

* * *
В середине 90-х годов прошлого века мы с женой впервые в жизни увидели Средиземное море. И мне захотелось нырнуть. Срочно! Это было в Антибисе, маленьком городке около Ниццы, недалеко от ресторана "Le Bastion".
После того, как мы не обнаружили кабинок для переодевания, у жены желание купаться пропало. Чужая страна, да ещё и без кабинок...
Но я сдаваться не собирался! Перед глазами проплывали миражи купающихся римских легионеров, которые наверняка тоже здесь освежались после тяжелых переходов. Хотелось приобщиться к античной истории прямо сейчас, и решение было найдено.
В конце набережной был узкий проход вдоль крепостной стены до одинокого камня невдалеке от берега, торчащего из воды чуть выше, чем на метр. Это место показалось мне вполне подходящим, чтобы переодеться. И деньги на месте, и шмотки сухие. Да и мы все в Союзе были наслышаны о лёгкости западных нравов. Я туда и направился - а чем мы хуже?!
Стараясь сохранять непринуждённый вид, я стал на вершину камня передом к морю, а задом к крепостной стене. Затем, не торопясь - как будто я этим делом каждый день занимаюсь - нагнулся, снял трусы и одел плавки. Как всё просто оказывается: трусы снял - плавки одел! И всё! Красота!
Подняв руки вверх, я собрался уж было нырнуть, как вдруг откуда-то сверху раздались бурные аплодисменты.
Замерев в позе ныряльщика и втайне надеясь, что хлопают кому-то другому, я медленно оглянулся. На самом краю крепостной стены, на высоте 10 метров, стояла группа пожилых японских туристов и, радостно улыбаясь, продолжала аплодировать. Явно мне - потому что рядом больше никого не было...
Когда я разглядел, какими объективами оснащены их фотоаппараты, мне немного стало не по себе. Ведь если объектив размером с тульский самовар, то сколько же раз они успели увековечить для самурайских фотоальбомов мою голую задницу?
Выдавив из себя подобие улыбки и помахав им рукой, я нырнул. Плавал я долго, хотя стоял конец сентября, и водичка была уже не очень тёплой.
Когда самураи-пенсионеры ушли, я выбрался на берег и спросил жену:
- Ты их тоже не заметила?
Отрицательно покачав головой, она добавила:
- Вот так и рождаются легенды о французской простоте нравов!

* * *
Сегодня на моих глазах стая собак решила пересечь проспект. Шансы у них какие-то были, но проспект широченный. Передний пёс, самый решительный, дождался просвета и проскочил его пулей. Остальные ломанулись было следом, да замешкались. Ну, и заметались на середине дороги под колёсами, как стадо баранов. Визг тормозов, маты шофёров - ужас.
Задний пёс, самый крупный, был неопределённой породы по мотивам немецкой овчарки. Он так и остался на обочине, строго всех облаял и потрусил перпендикулярно - по тротуару. В подземный переход...

* * *
Мой папа был большой поклонник творчества Владимира Высоцкого. Сколько себя помню, голос Высоцкого звучал в его доме всегда. И я, конечно, знал все песни наизусть (Недавно смотрел передачу про Владимира Семёновича, и я вдруг поймал себя на том, что подпеваю. Помню слова даже тех песен, которые лет двадцать уже не слышал!).
После того, как однажды воспитательница пожаловалась моей маме, что я пою похабные песни в садике (А пел я: "Помню, Клавка была, и подруга при ей, целовался на кухне с обоими."), у родителей состоялся серьёзный разговор. Папе было дозволено слушать в моём присутствии только песни про горы, про войну и про коней привередливых. Папа согласился, и обещание своё выполнял безупречно. Да толку-то? Я же успел уже всё послушать и выучить!
А теперь, собственно, сама история.
Было мне тогда лет шесть. Однажды папе нужно было ехать по делам в Москву (он в Академии учился заочно), и он решил взять меня с собой. Он вообще любил брать меня в поездки: путешествовать я обожал, вел себя всегда хорошо, да и ему со мной никогда скучно не было.
В Москве мы остановились у родственников. Днём папа уходил, оставляя меня на попечение тёти и дяди, а вечером мы шли с ним гулять по городу.
И вот однажды папа сказал мне, что нас приглашает в гости какой-то профессор. А у профессора есть внучка, моя ровесница.
Я был довольно стеснительным ребёнком, в обществе незнакомых людей робел и старался забиться в какой-нибудь укромный уголок, поэтому папа добавил:
- Я тебя очень прошу, не сиди букой. Мне нужно обсудить с профессором очень важные дела, а ты поиграй с его внучкой и пообщайся с его женой.
И я пообещал.
Пришли мы в гости. Квартира профессора меня потрясла: старинная мебель, раздвижные двери, огромные люстры, кресла-качалки - музей, а не квартира. Сам профессор такой холёный, вальяжный... И в халате! Халат произвёл на меня неизгладимое впечатление: до тех пор я мужчин в халатах никогда не видел, у нас в семье это как-то было не принято.
Профессорская жена - маленькая худенькая женщина в брючном костюме. Я потом маме с удивлением рассказывал: "Там дяденька был в халате, а тётенька - в брюках! Ну и ну!"
Профессора звали вроде бы Александр Соколов. Отчество, увы, уже не помню, равно как и имён его жены и внучки. Но это, в общем, не столь и важно.
Сперва мы все вместе пили кофе в большой комнате. Профессорская жена постоянно предлагала нам пирожки и печенье, подливала кофе и вообще всячески суетилась. Мужа она называла Санечкой, и беспрестанно щебетала: "Санечка, подлить кофейку? Санечка, добавить сахару? Санечка, тебе не дует от окошка?" Мне казалось очень забавным, что такого важного и пожилого дяденьку зовут Санечкой.
Потом папа и профессор Санечка ушли в другую комнату решать какие-то свои важные проблемы, а я остался с хозяйкой и внучкой.
Профессорская жена оказалась очень приятной и общительной женщиной. Под её чутким руководством мы с внучкой быстро подружились, поиграли в разные игры и вообще дивно провели время. Я совсем не бучился и не стеснялся, мне у них понравилось.
В комнате стояло пианино, и профессорская жена предложила нам попеть песенки. Она работала преподавателем музыки то ли в музыкальной школе, то ли в каком-то училище. Играла нам всякую детскую попсу, мы пели и плясали. В общем, было не скучно.
Потом папа с профессором вернулись, и хозяйка предложила нам организовать для них концерт. Папа обрадовался и решил меня подбодрить:
- Давай, сынку, спой что-нибудь!
Ну, что я мог спеть для отца? Естественно, что-то из репертуара его любимого певца!
Я задумался, перебирая в памяти подходящие к случаю песни. И вдруг меня осенило. Я повернулся к внучке хозяев и сказал:
- А я знаю песню про твоего дедушку!
И прежде, чем папа успел что-то сообразить и предотвратить мой позор, заорал дурным голосом:
- В Ленинграде-городе, у Пяти углов, получил по морде Саня Соколов!
Румянец сошёл с папиного лица, профессорская жена с громким всхрюком упала лицом на клавиши, а сам профессор подавился кофе и выскочил из комнаты. И буквально через секунду из прихожей раздался его громкий истерический гогот.
На наше с папой счастье, профессор Санечка и его супруга оказались людьми вполне адекватными, с хорошим чувством юмора. А ведь могли подмочить отцу репутацию, да...
Потом папа долго рассказывал всем знакомым эту историю и ухохатывался. Но это потом. А в момент моего творческого триумфа он был бледен, как восковая фигура в музее мадам Тюссо.
И больше он никогда не просил меня быть в гостях пообщительней и не сидеть букой. Понял, что все его просьбы я исполняю от души.

* * *
Поехали мы прошлой осенью с другом на природу, на уток охотиться. Приехали на место. Ну, пару пузырей отохотили, посидели, даже время с ружьем побродить осталось. Встали, пошли на наше озеро, довольно большое. Идем тихо, крадемся по кустам и тростникам - а вдруг, маскировка полнейшая. Подкрались, а у противоположного берега стая жирнющих уток - бойлеры прямо, штук 12.
Ну, залегли, достали пластиковое чучело, тихо, чтобы не спугнуть, пустили его в озеро. Лежим в тростнике, как придурки крякаем в манки. Уткам пофиг, не подплывают.
Решили сами поближе подкрасться. Выползаем из тростника, и бережком, чуть не по-пластунски, крадёмся в сторону уток.
И сталкиваемся нос к носу с другим охотником, ползущим в сторону нашей приманки с ружьем наготове.
Картина Репина маслом по хлебу: в лесном озере плавает тринадцать пластиковых итальянских чучел, и чудики-охотники с двух сторон ползут на них охотиться...

* * *
У нас дома собака живет. Большая собака, мастиф, Зойкой ее зовут. Добрая очень, только котов, как полагается, не любит, а заодно и всю другую четырехногую и пернатую живность в округе. Ну, что тут поделаешь - не любит, и не любит. А еще у нас дома часы есть, с кукушкой на батарейке. Кукушка в доме поселилась раньше Зойки и каждый час свои положенные "ку-ку, ку-ку" долдонит, лет пять как уже.
Собака кукушку невзлюбила сразу - может за натуральность долдонства, может потому, что дотянуться до нее не может. Только для Зойки это не повод отступаться. Говорю ж, мастиф - благородных кровей леди, сдохнет скорее, чем от своего откажется. И вот уже год, каждый час, когда кукушка вылезает из своего дупла, собака садится напротив и начинает гавкать.
Вы слышали, как лает стокилограммовая мастифиха? Нет? Я вам завидую. Потому что мастифиха может лаять даже и негромко, но мимо ушей ее мнение пропустить сложно, нереально практически. Впрочем, мы в конце концов научились не обращать внимания, иначе б давно с ума сошли. Сами представьте, каждый час одно и то же: "Ку-ку, ку-ку! ГРРАФ-ГРРАФ! Ку-ку, ку-ку! ГРРАФФ-ГРРАФФФ!" И так до конца боя. И в двенадцать ночи - тоже, ровно двенадцать раз. Честное слово, мы пытались собаку отучить, чего только не делали - бесполезно. Жена в сердцах хотела кукушку демонтировать, но тут уж я в позу встал - еще не хватало у собственной собаки на поводу идти! Так и привыкли не обращать внимания.
А сегодня оно случилось, в семь вечера. Я даже не сразу понял что - я в другой комнате сидел в это время. Услышал только привычный скрип открывающихся кукушкиных ворот (это китайские часовщики почему-то решили, что дупло со скрипом открываться должно), услышал первое "Ку!..", и первое "ГРРАФФФ!.." в ответ, а потом вдруг стало тихо, на целых три секунды.
А потом я услышал плач, иначе это не назовешь. Сначала плач был тихим, потом он стал громче, потом совсем громким. Из кресла я вылетел кубарем. Не знаю точно, что именно я думал в это время, но липким потом покрыться успел. Вбегаю в прихожую, где живет кукушка, и вижу картину: на полу перед часами сидит Зойка, и по ее и так грустной мастифьей морде бежит слеза. Зойка, не отрываясь смотрит на тупо молчащую кукушку, свесившуюся из дупла, и плачет: "Ау!.. Ау!.." Ритмично плачет, в том же темпе, как она весь этот год на кукушку рычала. И лапой в сторону пластмассовой птахи делает, то ли пожалеть, то ли помочь ей хочет, но не достает...
Объяснять Зойке, что пластмассовое чучело ни помереть, ни заболеть не может, я не стал. Просто опрометью кинулся за новыми батарейками, подтрясывающимися руками их поменял, и вернул стрелки назад, на семь часов. Кукушенция, как и ожидалось, по смене батареек заползла со скрипом внутрь, потом с тем же скрипом вылезла обратно и задолдонила привычное "Ку-Ку". Ну, и "ГРАФФ-ГРАФФ" в ответ было оглушительным. Зойка разве что не плясала, и с таким собачьим счастьем она на меня смотрела, наверняка решила, что я самый великий в мире доктор.
В восемь вечера все было в порядке. "Ку-ку" и "ГРРАФФ-ГРРАФФ" эхом ходили по дому. Зойка по-прежнему хотела добраться до кукушки и сожрать ее. Все, как обычно...
Одному радуюсь, что все это случилось, пока жена с сыном в отпуске были. Они б мне, наверняка, смену батареек у проклятой кукушки не простили. А так - нормально, "Ку-ку", и "ГРАФФ-ГРАФФ", каждый час, и в двенадцать ночи тоже. Все лучше, чем слушать собачий плач по ее непримиримому другу.

* * *
Всем, разумеется, хорошо знаком обычай ворожить и гадать на Святки. Так вот, дело было давным давно, в одной из Сибирских деревень. Собрались как-то девки у колодца обсудить планы полуночных бдений с целью установить контакт с сужеными-ряжеными. Одним из способов был следующий: ночью из сарая выставлялся на мороз голый зад, и, если соискательница почувствует поглаживание по своей филейной части - быть в нынешнем году ей невестой. Возле колодца вертелись маленькие пацанята, которые, в свою очередь, поведали о предстоящих мероприятиях старшим парням...
Полночь, мороз трескучий, сарай. Самая отчаянная, зоотехник Галина, засидевшаяся в девках, снимает штаны и пятится всей красотой в открытую дверь...
Полночь, мороз трескучий, тот же сарай, только снаружи. Компания "подогретых" хлопцев, делегирует молодого повесу - тракториста Мишку на встречу с суженой, всучив ему в руки совковую лопату...
Время "Ч". Из сарая показывается аппетитная, подрумяненная морозом Галькина задница, сопровождаемая шепотками из сарая: "Ну, чуешь что-нибудь?". "Да нет пока," - говорит хозяйка Галькиной попы. И в этот самый момент Мишка со всей дури ка-а-ак зарядит по ней лопатой!..
Все село каталось со смеху недели две, а по осени Мишка и Галька сыграли свадьбу. Вот вам и святочные гадания.

* * *
С моим внуком всегда так: что-то самое важное вспоминает в последний момент.
Учился он в 1-м классе. Приходит вечером из школы и вспоминает, что у них конкурс на лучшую игрушку для ёлки, и игрушку надо принести в школу завтра утром. Ну, конечно, маме некогда, и дед с бабкой закрутились...
Был у меня старый поролон, и решил я сделать из него каскад из улыбающихся губ разного цвета и размера - 5 штук от 0,5 метра и меньше, и назвал игрушку - "улыбка чеширского кота". К утру всё было готово.
Моя (наша с внуком) игрушка стала лучшей в классе, а класс стал лучшим (по сделанным игрушкам) в районе, а район (по тому же показателю) в Новосибирске. И все игрушки из нашего класса развесили на Новогоднюю ёлку в Центральном парке города.
Пришёл я с внуком на эту ёлку, и увидели мы свою игрушку. А рядом одна из телекомпаний производит съёмку. Я подошёл к ним и говорю:
- Вон висит лучшая в городе игрушка, а вот стоит её автор, - и показал на внука.
Телевизионщики очень обрадовались, поставили нас перед камерами. Мы счастливо смотрели вверх и туда же перстами указывали.
Потом стали нам вопросы задавать:
- Владик, это ты сделал такую замечательную игрушку?
- Я сидел в ванной, а дед делал эту игрушку!
Я говорю:
- Но ведь ты же её раскрашивал!
- Да, дед попросил у меня краски, и я ему их дал...
Выходя из парка, я спросил сквозь смех у Владика, почему он так меня подвёл. И он с очень серьёзным видом ответил:
- Дед, но ты же сам говорил, что НИКОГДА НЕЛЬЗЯ ОБМАНЫВАТЬ!

* * *
Многочисленный опыт встреч очевидцев с медведями показывает, что неожиданная встреча с хозяином тайги вызывает у человека такой страх, что способность мыслить логически и совершать обдуманные поступки исчезает куда-то напрочь.
А теперь, собственно история. Геолог и рабочий идут по узкой тропе. Неожиданно за поворотом сталкиваются нос к носу с медведем. Бежать поздно. Геолог выхватывает пистолет (кстати, оружие выдается не для защиты от зверей, а "для охраны спецчасти' - 'секретных" топографических карт): Бах, бах, бах!
Медведь недоуменно смотрит на геолога, поворачивается и не спеша уходит. Геолог, переведя дух, осматривает место сражения. Но ни одной капли крови на земле нет.
Геолог поворачивается к рабочему:
- Слушай, не мог же я с трех метров промазать?!
Рабочий (саркастически):
- Стрелял бы - не промазал. А ты выхватил пистолет и давай кричать: "Бах! Бах! Бах!"

* * *
Десять лет назад я ехал в Казань, со мной в купе попал ветеран войны. В Москве провожали его внуки с маленькими правнуками. Дед был мощный, лет восьмидесяти, на лице шрам ото лба до подбородка (странно, как глаз уцелел), да и по наградам было видно, что вояка серьезный. Ехал он в какую-то деревню под Казанью.
- Что, - спрашиваю, - в гости?
- Да, на пару дней. Друзья из совета ветеранов позвали, не мог отказать. Да и родина это моя. Опять же раз в год должен приехать к матери, это святое...
Я хотел переменить грустную кладбищенскую тему и попросил рассказать о войне...
- Повестка на фронт мне пришла в первую неделю войны. Помню, меня провожала мама и тетя, они сестры-близняшки. Отца я не помню, а тетя так и не вышла замуж, так что мы жили вместе, и у них был я один. Играл духовой оркестр, у всех настроение боевое, а мы с мамой и тетей втроем ревем... Потом, когда сели по вагонам, мама сбегала домой за зимней шапкой, бежит за поездом... Все смеются: "Зачем тебе шапка? Немцев скоро разобьем!". Мама бросила мне шапку, не докинула... И сама упала. Тетя ее поднимает, а я смотрю на них и понимаю, что никогда уже их не увижу...
Дед отвернулся к окну, чтоб я не видел, как он вытирает слезы.
Всю дорогу он рассказывал о войне и жуткое, и смешное, и про свой танк, и про боевых друзей, и про сволочей-командиров...
Но вот мы подъезжаем к его станции, я выношу его чемодан, мы тепло прощаемся и вдруг... К нам бегут две маленькие старушки.
- Это моя мамочка и тетя. Им по сто два года, но все еще ходят в баню и пьют самогонку.
Старушки закричали на бегу: "Павлик! Павлушка!"
- Здравствуй, мамочка! Здравствуй, тетя Лида!
- Павлик, ты в поезде кушал?
- Павлуша, ты похудел!
На моих глазах, старый ветеран за секунду превратился в маленького мальчика.
Хоть я и взрослый дядька, а не смог сдержать слез.