мобильная версия
Меню
Занятные буковки

Смешные истории


* * *
Как-то давно брёл я с утра на работу. Время 5:30, буран, все дорожки замело, на улице -25, а я умудрился проспать свою остановку и плёлся теперь пешком сквозь снежную тундру в сторону ненавистного предприятия. И среди всего этого хаоса я вдруг увидел надпись на доме: "Улыбнись! Это не больно!" Тут же задумался, что жив, здоров, семья в порядке, даже на работе коллектив нормальный. Остановился, решил, что у меня всё хорошо, и улыбнулся во все свои 29. В этот момент у меня в кровь треснула губа...

* * *
В детстве у меня была злая учительница музыки. Вернее, она была не злая. Она была несчастная. Но это я узнала гораздо позже. А тогда я была уверена, что злее ее даже быть не может.
Нет, она не била меня по рукам линейкой, как жаловались многие мои подружки по музыкальной школе, не кричала на меня, не задавала выучить непосильное количество этюдов к следующему уроку. Просто каждый раз, когда после занятия за мной приходили папа или мама, она встречала их усталой улыбкой, простирала руку в том направлении, где я, сгорбившись, торопливо собирала ноты, и роняла всего одну лишь тихую фразу:
- Безнадежно...
Родители после этого мрачнели, и, уводя меня из класса, рассказывали о том, что музыка - это труд, а я - халтурщица, потому что сколько часов я вчера занималась? Правильно, полтора, а два - это жестокий минимум, если я хочу чего-нибудь добиться.
Хочу ли я чего-нибудь добиться, я не знала. Я знала, что очень хочу домой, потому что, пока не совсем стемнело, я смогу еще немножко поклеить свой волшебный замок.
Замок был моей тайной, моим секретом, моей страстью, радостью, гордостью, головной болью, страхом и страданием - всем.
Папа, приехав из заграничной командировки, привез мне и маме кучу подарков, но он бы, наверное, удивился и, может быть, даже обиделся бы, если б я ему сказала, какой подарок я считаю главным. Это был маленький картонный набор - на трех листах разноцветного картона были прорисованы очертания какого-то сооружения.
Вообще я терпеть не могла разбираться в схемах, считала это не девчачьим делом и почти никогда за это не бралась, но тут с самого начала что-то пошло не так. Недавно ли прочитанная сказка про оловянного солдатика была тому виной или что-то другое - неизвестно, но неожиданно я поняла, что еще ничего на свете не хотела так, как построить этот замок. И я начала возиться с твёрдыми листами картона и неповоротливыми ножницами, подбирать одни крохотные детали к другим, приклеивать хрупкую фольгу к грубым картонным рамкам - одним словом, мучиться и радоваться одновременно.
За этим занятием я провела уже не одну неделю, и оставалось чуть-чуть: мне хотелось сделать так, чтобы в окнах замка вечерами зажигались огни.
Как добиться этого, я не знала, но потом меня осенило - узкие окошки надо было застеклить разноцветными стеклышками и найти ночничок самого маленького размера, чтобы его можно было вставить в середину моей конструкции. Стеклышки были выменяны у одноклассницы Нинки на китайский веер моей бабушки, дело оставалось за ночником. Хитростью и коварством я сумела убедить родителей в том, что мне необходимо оставаться в школе после уроков целых три дня подряд.
Мне повезло почти сразу - нужный мне крохотный ночничок я отыскала в соседней комиссионке к вечеру первого дня поисков. Но деньги! Он стоил втрое больше, чем мне удалось накопить. Я стояла перед витриной, и на глазах у меня были слезы. Значит, в замке не будут загораться окна. И балов там не будет, и турниров, и никакой живой жизни не будет вообще.
- Что ты здесь делаешь, Юлечка? И почему ты вся заплаканная? Тебя кто-то обидел? - передо мной стояла моя учительница музыки. - Может быть, я могу тебе помочь?
Я посмотрела на нее пристально. Кажется, она не смеялась и выглядела действительно встревоженной. В приступе отваги и отчаяния, который раз в жизни, наверное, случается с каждым ребенком, я кивнула в ответ на ее вопрос.
- Можете, Анна Дмитриевна, - ответила я. - Мне позарез нужно девять рублей!
- Девять рублей? - растерялась она. - Ну, конечно, возьми... Хотя, зачем тебе, это же большие деньги для ребенка?.. Но возьми, возьми, потом отдашь.
Она протянула мне три бумажки, я схватила их, неожиданно для себя самой прыгнула ей на шею, поцеловала в щеку и, зажав деньги в кулаке, ворвалась в магазин, которому оставалось пятнадцать минут до закрытия.
Домой я прибежала как раз вовремя для того, чтобы сделать вид, что уже полчаса сижу над гаммами. И я действительно просидела за ними весь вечер - ровно до того момента, когда в коридоре раздался телефонный звонок. Чутье подсказало мне, что телефон звонит не просто так, и лучше бы поскорее удалиться к себе в комнату. Я тихой сапой скрылась за своей дверью, чуть-чуть подождала, но в квартире было совсем тихо. Тогда я немножко перевела дух и достала из сумки свое прекрасное приобретение. Несколько минут ушло на то, чтоб внедрить его в самый центр замка, за окошком из цветных стеклышек. Я взялась за вилку ночника, собираясь включить его в розетку. Включила - и потянулась к кнопочке, чтоб его зажечь, но не успела. На улице что-то сверкнуло, грохнуло, распахнулась оконная форточка от порыва ветра, и откуда-то снизу донесся чей-то голос:
- Чтоб вы все пропали! Опять гроза, и света не будет!
Еще через одну минуту открылась дверь моей комнаты. На пороге стояла мама со свечой, за ней папа, и где-то уже совсем в тени угадывалась Анна Дмитриевна.
- Юля! - сказала мама тихо, но я знала, что предвещает этот тихий голос. Предвещал он грозу - не чета той, что за окном.
- Юля! - повторила она. - Ты не могла бы объяснить, зачем тебе понадобилось просить деньги у Анны Дмитриевны? Нас всех волнует этот вопрос.
Я молчала, опустив голову, поклявшись себе, что не признаюсь ни за что. Замок не виноват в моих трудностях. Он уже живет, и, значит, вечерами в нем должны гореть окна. Должны - и все тут.
В комнате повисло молчание, прерываемое только хлопками полураскрытой форточки и зарницами с улицы. Сколько времени так прошло, я не знаю. Наверное час, а может минут пять. Но вдруг случилось что-то крайне странное. На улице снова громыхнуло, блеснула очередная зарница, и - я не поняла как! - в моем замке зажглись окна.
- Ой! - воскликнула Анна Дмитриевна, делая шаг в сторону. - Какая неописуемая красота! Юлечка, ты это сама сделала?
Я молча кивнула.
- Боже мой! - произнесла Анна Дмитриевна дрожащим голосом, чуть не со слезами. - Да у тебя ж талант! К чему тебе гаммы, если ты умеешь создавать волшебство совсем другого рода?
И, задумавшись, она пробормотала потихоньку, чуть ли не самой себе: "Если б я в детстве знала точно, где мой талант, может быть, вся жизнь пошла бы по-другому..."
В комнате было очень тихо, и мама по-прежнему пристально смотрела на меня, но это был совсем другой взгляд. Глаза ее, кажется, улыбались, и в них играли огонечки от окошек замка, где в этот момент начинался то ли бал, то ли турнир.

* * *
Писателя Дмитрия Быкова я не читал, но, как медийная персона, мне он активно не нравился. Физиономия разжиревшего ангелочка и репутация либерала, из-за которой он попал на известную картину в компанию одиозных личностей, симпатии не прибавляли. Шаблон порвали его лекции на ютубе про творчество других писателей: Стругацких, Гайдара и прочих. Видимо, он неплохой педагог - его интересно слушать. Важно - среди своих друзей-либералов человек имеет репутацию коммуниста. Значит, сомневается в простых ответах. Порадовал его ответ на вопрос слушателя: "Надо ли давать читать ребенку Гайдара?"
Цитата по памяти:
- Обязательно! Но вырастет он от этого, скорее всего, несчастным...
- Тогда зачем?
- А то от счастливых уже не продохнуть!

* * *
Бабушка решила передвинуть шкаф. Три дня компостировала дедушке мозг, день они ссорились, день не разговаривали. Потом она подложила тряпочку и начала тащить его сама.
Дед встал, рявкнул: "Уйди, дура, спину надорвешь," - позвал соседа и передвинул шкаф. Потом побежал соседу за бутылкой и распил ее с ним. На следующий день мучался с похмелья.
А потом снова наступил понедельник, и бабушка решила повесить полку. Уже предвидя дальнейшее развитие событий, полку я повесил сам. Такой обиды в глазах стариков я еще не видел!
Бабушка не пилила дедушку, дедушка в субботу не пил. Сосед смотрел косо, спрашивал, скоро ли я домой. Впереди были 2 месяца в деревне. Больше я в естественный ход событий не вмешивался.

* * *
Жил-был в Израиле обычный, пухлый, домашний мальчик Натан, и была у него мечта - дождаться своего совершеннолетия и совершить прыжок с парашютом. Даже деньги скопил на недельные курсы.
И вот, наступил тот долгожданный, первый взрослый день. Радостный Натан прибыл в ближайший аэроклуб, но инструктор, внимательно осмотрев потенциального курсанта, поздравил его с днем рождения и сказал - как отрезал:
- Извини, но мы не возьмем тебя. Слабые мышцы ног и с реакцией плоховато. Нет. Дело ведь не шуточное, если что, то, в лучшем случае, весь переломаешься, а отвечать нам. Прости, но нет.
Но Натан не отчаялся, развернулся и поехал в другой парашютный клуб. Да вот только и во втором, и в третьем, как на зло, повторилось то же самое, слово в слово.
Спустя неделю, когда парень объехал все известные ему аэроклубы, он сдался. Почти сдался. Поняв, что самостоятельный прыжок ему никак не светит, решил хоть в тандеме с инструктором прыгнуть, но и тут его ждал "облом". Натан опять начал оббивать пороги аэроклубов, но повсюду его ставили на весы, грустно крутили головой, разводили руками и говорили: "103 - это чуток многовато. Для тандема предельный вес 90. Извини, но снова - нет".
Мечта медленно, но верно разбивалась вдребезги.
Когда совсем поникший Натан покинул последний аэроклуб, его неожиданно, уже на улице, догнал инструктор и сказал:
- Парень, ну, ты уж так-то не расстраивайся, жизнь на этом не заканчивается. Кстати, ты возле Хайфы повсюду был? Там много парашютных мест.
- Конечно был, везде одно и тоже: или реакция заторможенная, или вес для тандема большой. Подумаешь, сто три, моя знакомая сто двадцать весит и то прыгнула с инструктором. И что реакция? Машину-то я вожу, реакции хватает. Ладно, до свидания...
- Погоди, погоди, а в Беэр-Шеве ты был?
- Конечно был.
- Ого, и там ты был... Ну, ладно, была - не была, раз такое дело, я помогу тебе, только пообещай, что этот разговор останется между нами. Вот тебе адрес одного клуба, там спокойно пройдешь пятидневные курсы и прекрасно прыгнешь один. Клуб, правда, маленький совсем и очень далеко на севере, зато, скорее всего, о нем не знает твоя мама...

* * *
В шестом классе меня подрядили на общественно-полезные работы. Я занималась русским с Юлькой Тумановой. В переводе с языка школьных эвфемизмов это означало, что я пишу за Юльку сочинения и пытаюсь вдолбить ей правила, которых не знаю сама. Дважды в неделю я переступала порог тумановской квартиры и оказывалась среди клонированных берёзовых стволов, ровных, как единицы в тумановской тетради. Родители Юльки очень любили фотообои. И дважды в неделю меня встречала бабушка Тома Ивановна.
Она была ненастоящая бабушка, а чья-то дальняя родственница. Очень толстая, с покатыми, как на портрете Гончаровой, плечами, производившая впечатление тяжеловесной бесшумности. Парадоксальное сочетание, но я не знаю, как объяснить это иначе. Когда Тома Ивановна появлялась в прихожей, казалось, тебе навстречу выплыл приветливый холм. Холм брал меня за руку и вел на кухню.
В семье Тумановых у Томы Ивановны было лишь одно занятие: она готовила. Господи, как она готовила!
На её котлетах хотелось жениться. Борщ было стыдно есть: он во всём, абсолютно во всём, превосходил тебя. Блинчики с грибами могли довести чувствительного человека до депрессии: он понимал, что самое яркое событие в его жизни произошло и ничего прекраснее уже не случится.
Тома Ивановна двигалась по своей кухне как музыкант Дэнни Будман по пароходу "Вирджиния": с легкостью, доступной лишь тому, кто родился и вырос в этих стенах. Однажды мне довелось увидеть, как она печёт яблочный пирог. Печёт? О, нет. Идея совершенного пирога, задуманного где-то в высших сферах, на моих глазах обретала материальное воплощение, а проводником этой идеи выступала Тома Ивановна. Она дирижировала всей кухней, от холодильника до штор, а вокруг нее закручивался безумный вихрь из ароматов, отрывистой перебранки венчика и кастрюли, драконьего жара духовки, блеска сахарных кристаллов... Оркестр не фальшивил ни в единой ноте. Я сидела на табуретке, поджав ноги, и меня омывало волнами увертюры яблочного пирога.
Всё-таки мироздание в проявлениях своего чувства юмора иногда заходит далеко. В семье Тумановых презирали еду. Юлька перебивала аппетит чипсами и маковой соломкой. Ее отец вполне мог довольствоваться покупными пельменями. Мать, садясь за стол, не раз повторяла с очевидным неудовольствием: "Опять на унитаз работаем!" - фраза, смысл который оставался для меня полнейшей загадкой.
Не знаю, что думала об этом Тома Ивановна и думала ли вообще. В детстве я могла бы спесиво назвать ее глупой, если бы уже тогда не ощущала, что категория интеллекта попросту не имеет к Томе отношения. Никто не пытается определить, умна ли плодоносящая яблоня. И какой айкью у холма, на котором она растет.
И вдруг Тома ослепла. Свет ей выключили сразу и навсегда. Никаких подробностей я, конечно, не помню, да и вряд ли они были мне известны. Просто раньше, когда я приходила в гости, на лице Томы сперва появлялось выражение радости, а затем глубокой сосредоточенности: она размышляла, чем меня накормить. А теперь всё стало наоборот. Сначала Тома напряженно сводила брови и наклоняла голову - пыталась по шагам узнать, кто пришел. А затем уже её лицо озарялось улыбкой.
Она упорно выходила встречать гостей в прихожую, и было мучительно видеть, как эта отяжелевшая, громоздкая, до нелепого огромная туша ползёт тебе навстречу по коридору с берёзками: крейсер, застрявший в узком русле реки.
Ее волшебный дар бесшумности исчез. Тома Ивановна задевала полки. Ударялась о шкафы. Роняла стулья. Она была похожа на неуверенный ураган, который несется на тебя, словно в замедленной съёмке... До тех пор, пока не возвращалась на кухню.
Видя, как она готовит, я начинала подозревать, что Тома Ивановна всех нас дурачит. Ножи. Кастрюли. Ложки. Венчик. Дуршлаг. В кухне не находилось предмета, который не подчинялся бы Томиной воле. Она доставала из шкафов банки со специями, не задумываясь ни на секунду. Отмеряла стеклянным стаканом муку, и, если нужно было взять две трети, отсыпала ровно две трети. Точность и быстрота, с которой она разбивала яйца, резала овощи - точно строчила швейная машинка, обжаривала мясо или замешивала тесто, ошеломляли. Я и раньше понимала, что Тома творит нечто необыкновенное, но теперь ее возможности обрели явственный оттенок чуда.
Лишь холодильник поначалу вызывал у нее небольшие затруднения, но и с ним они быстро договорились, что и на какой полке он будет хранить. Задержку в коммуникациях я списываю на то, что он был очень молод и, возможно, туповат.
Это, наверное, был первый в моей жизни случай, когда я увидела, как сначала человек создаёт свой мир, а потом мир хранит своего человека. И бережёт его в несчастье, и длит его добедственное существование.
Что осталось от плюшек? От драников и борщей? Ничего. Работа на унитаз, как говорила Юлькина мама, любящая фотообои с берёзками.
Ради чего Тома дирижировала своим оркестром? Ради идеального манника и лучшего в мире бульона? Близким было глубоко плевать на то, что она делает. Но мне хочется думать, что рано или поздно эхо каждой песни, пропетой с любовью, возвращается, и мелодия снова звучит вокруг замолчавшего певца.
В начале мая мы с Юлькой провели последнее занятие: она уезжала куда-то на юг, к родне матери. На прощанье Тома Ивановна вручила мне пакет "жаворонков" - мягких тестяных птичек с глазками из изюма. Я бездумно съела их один за другим. И только на последнем споткнулась, представив, как незрячая Тома выкладывает каждой заготовке глаза. Впрочем, потом всё равно его съела. Он был такой вкусный, что хотелось петь...

* * *
Возвращаемся с друзьями с рыбалки поздно вечером, дорогу выбрали малооживлённую, но она короче километров на 15. Примерно в середине пути прокол заднего колеса приключился. Запаска у нас была, а вот ключа не было.
Стоим кукуем, пытаемся остановить хоть кого-то, попросить ключ на пару минуток. Но дорога настолько неживая, проезжает одна машина раз в 15-20 минут. Голосуем, но все проносятся без остановок. Понять их можно: стоят 5 мужиков, ночью, в такой глуши. Но нам-то обидно, к тому же и проблема пустяковая.
И тут, спустя часа три ожидания, притормаживает "копейка", через окно выглядывает мужик и говорит:
- Парни, судя по спущенному колесу, вам нужен насос, запаска, домкрат или ключ. У меня ничего из этого с собой, к сожалению, нет!
- А зачем остановился тогда?
- А чтобы вы не подумали, что я очередной гандон, который проехал мимо!

* * *
Читаю новости о том, что правительство РФ планирует новые займы за рубежом. При этом ниже строчкой новость о том, что РФ в этом месяце значительно увеличила свои вложения в ценные бумаги США. Госэкономисты РФ берут в долг под 4,75% годовых, и в то же время покупают госбумаги США с доходностью 1,5%. Не нужно быть великим математиком, чтобы посчитать прямой убыток России - 3.25%. Случившийся диссонанс навеял воспоминания...
Все, наверное, смотрели фильм "Республика ШКИД", где "ростовщик Слаёнов" загонял детдомовцев в долговую кабалу.
После очередного показа этого шедевра, в нашем дворе проклюнулся индивид, решивший провернуть такую же аферу. Поскольку его дядя работал за границей, то во владении "бизнесмена" были несметные богатства в виде ярких красивых импортных машинок. Чем он и пользовался, сдавая игрушки страждущим в аренду на час или два за "эскимо". До сих пор не понимаю: как в него столько влезало?
Деньги на мороженное были не у всех, в первую очередь их не было у малышни. Таким образом, очень скоро у новоявленного капиталиста появилась свита рабов-карапузов, выполнявших любые его прихоти. Они так и ходили толпой вокруг него, в надежде получить бесплатную возможность поиграть с чудо-машинками.
Недовольство среди дворовых пацанов зрело, но машинки были действительно прекрасны, и мысль, что побитый "бизнесмен" перестанет их выносить, откладывала революцию.
Но рука провидения карает неотвратимо - всё произошло само собой.
Однажды, забежав домой попить воды, я встретил на лестнице мать этого "ростовщика". Тетя Лена попросила меня передать её сыну три рубля и просьбу срочно сходить в магазин - купить три килограмма сахара-песка, которого ей не хватило для варенья.
План созрел моментально. Выйдя на улицу, я подошел к хозяину машинок и спросил о цене аренды всех машин на неделю.
- Десять рублей! - выпалил он.
- Ну, десяти у меня нет... - с сожалением протянул я и достал из кармана 3-х рублевую купюру.
Эффект демонстрируемой наличности превзошел все ожидания.
Сторговались при всех на три рубля за три дня аренды. После чего, скрепив договор рукопожатием, я взял машинки и раздал малышам. Детвора перестала канючить и немедленно убежала играть. Сам же я сел на качели рядом с "ростовщиком" и, зевнув, нарочито громко выдал:
- Да, кстати, там твоя мать просила тебе передать, что тебе надо сходить в магазин за сахаром для варенья.
На этом я счел свою миссию выполненной.
Все, что мне теперь оставалось, - это лишь наблюдать за происходящим в ожидании развязки.
И она случилась. Через полчаса из подъезда выбежала разъяренная тетя Лена и с криком: "Где сахар?! Я тебя уже ждать устала!" - всыпала своему ненаглядному по первое число. "Ростовщик" в непонятках пытался свинтить, но вырваться из цепких рук матери было непросто.
По окончании рукоприкладства, видя непонимание сына, тетя Лена строго спросила меня:
- Ты сказал ему идти в магазин за сахаром?
- Сказал.
- Деньги передал?
- Передал.
Дворовые пацаны засвидетельствовали мои показания.
Медленно, но верно до "ростовщика" начало доходить произошедшее. Я же с улыбкой наблюдал вытянувшееся лицо мироеда, которое определенно свидетельствовало о том, как рушились его фантазии и улетучивалась эйфория от "сделки века".

* * *
Мой дедушка, яростно верующий узбек-мусульманин, влюбился в мою бабушку, не менее яростную православную христианку, русскую. Предложение делал в стиле: "Откажешь, себя зарежу". Бабушка его "пожалела", несмотря на протест своих родных. Его родные предложили вывести ее в старый город (глиняные джунгли) в Ташкенте и "потерять". Он взял бабушку за руку и молча от них ушел. Семеро детей, до смерти вместе.
Любили спорить: чей бог божественнее? Но у бабушки был моральный перевес: дедушка обожал сало и ел его втихую в погребе, за коим занятием бабушка очень любила его заставать.
- И что твой Бог? - спрашивала она ехидно.
- Бог един! - отвечал дед, быстро дожевывая.
А у нас, мелких поганцев-внуков, было свое развлечение: сдать дедушке место, где бабушка спрятала сало, а затем сдать дедушку бабушке.